Саша.

— Ну и дура! — бросил я и пошёл прочь.

Шаги гулко отдавались в пустом супермаркете. Стекло хрустело под ногами. Я не оборачивался. Не хотел видеть, как она стоит там со своим уродливым котом и смотрит мне вслед.

Или не смотрит. Что ещё хуже.

Три месяца. Три чёртовых месяца после войны я думал о ней каждый день. Жива ли? Где она? Успела ли добраться до убежища? А когда увидел её сегодня между этими ржавыми стеллажами — сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Слава Богу. Она выжила.

Это была первая мысль. Не "какого чёрта она тут делает" и не "вот же совпадение". Нет. Просто — слава Богу, она жива.

А потом она посмотрела на меня. И в её глазах была такая ненависть, что я понял — ничего не изменилось. Для неё я всё ещё предатель. Всё ещё тот, кого она застала с Машей.

Я вышел из супермаркета. Солнце било в глаза — яркое, равнодушное. Как будто ему плевать, что мир закончился. Город лежал в руинах. Скелеты высоток царапали небо обугленными рёбрами. Провалившиеся крыши зияли чёрными дырами. Машины стояли там, где их бросили — занесённые пылью и пеплом, с выбитыми стёклами, с распахнутыми дверями. Кое-где ещё торчали деревья — мёртвые, скрюченные, чёрные. Как обугленные руки, тянущиеся к небу.

Красота, блин.

Раньше тут была кофейня. Я брал там латте по утрам, перед работой. Теперь — груда кирпича и торчащая из-под обломков вывеска "Кофе..." — остальные буквы не пережили взрыва.

Я пошёл по улице. Потом остановился.

А куда я иду, собственно?

Обратно в свою нору? В подвал бывшего офисного здания, где я ночую на продавленном диване и считаю банки с тушёнкой? Где по ночам слышно, как наверху шуршат крысы — обычные или мутировавшие, я предпочитаю не проверять?..

Ноги сами понесли меня обратно. К супермаркету. Я встал за углом, за ржавым остовом автобуса, и стал ждать.

Идиот.

Она вышла минут через десять. Рюкзак за спиной, кошак на руках. Шла быстро, уверенно — знала куда. Перепрыгивала через обломки, обходила подозрительные тени. Выживальщица. Моя Надька — выживальщица.

Не моя. Уже не моя.

Я пошёл следом. На расстоянии. Прячась за остовами машин, за грудами битого кирпича. Как сталкер какой-то. Как маньяк.

Но я должен был знать, где она живёт. Должен был убедиться, что она в безопасности.

Только поэтому. Не из-за чего-то другого.

Надя свернула в переулок, заваленный мусором и обломками. Потом ещё раз — в узкий проход между двумя полуразрушенными домами. Остановилась у неприметной железной двери — вход в бункер. Оглянулась — я успел нырнуть за перевёрнутый мусорный бак.

Она открыла дверь и исчезла внутри.

Я стоял и смотрел на эту дверь. Ржавую. Облупившуюся. Краска слезла, петли скрипели. За ней была Надя.

Рука сама потянулась к груди. Под толстовкой, на цепочке, висело кольцо. Тонкий золотой ободок с маленьким камушком. Я носил его с того самого дня. Даже когда мир рушился, даже когда приходилось убегать от тварей, даже когда нечего было есть и негде спать.

Не снял.

Тот день... Я до сих пор помню его так, будто это было вчера. Каждую деталь. Каждое слово.

Маша появилась на пороге вся в слезах. Я сначала даже не понял, кто это — она никогда не приходила одна, всегда с Димкой. А тут стоит, трясётся, тушь размазана по щекам, губы дрожат.

— Саша... — голос срывается. — Он мне не сказал. Он мне ничего не сказал!

— Маш, что случилось? Заходи...

Она зашла. Я закрыл дверь. И тут её прорвало — она разрыдалась так, что я испугался. Настоящая истерика, со всхлипами, с трясущимися плечами.

— Дима! У него... у него опухоль нашли! В голове! А он молчал! Три месяца молчал!

У меня земля ушла из-под ног. Димка. Мой дружбан. Мы с ним с первого класса. Вместе в футбол гоняли во дворе, вместе первый раз напились на выпускном, вместе на программистов поступали, вместе первую работу искали.

— Что? — голос охрип. — Какая опухоль?

— Я случайно увидела выписку! Он прятал, а я нашла... Саша, что мне делать? Что?!

Я обнял её. Просто обнял. Потому что она рыдала, потому что у меня у самого руки тряслись и в голове было пусто, потому что — Димон, чёрт возьми, как же так? Почему ты не сказал? Почему мне не сказал?

И в этот момент открылась дверь.

Надя стояла на пороге. С пакетом из магазина в руке. Ключи ещё в замке. Смотрела на нас — на меня и на Машу в моих объятиях.

Немая сцена.

Я отпустил Машу. Шагнул к Наде.

— Надя... Это не то, о чём ты подумала!

Самая тупая фраза в истории человечества. Я это понял в ту же секунду, как произнёс. Но что ещё я мог сказать?

Надя смотрела на меня. Глаза сухие. Лицо — как маска. И голос, когда она заговорила, был чужой. Ледяной. Спокойный.

— Знаешь, Саш... Даже если ты останешься последним мужчиной на Земле — я с тобой разговаривать не буду.

Развернулась. Дверью — ХЛОП. Так хлопнула, что штукатурка посыпалась с потолка.

Я рванул за ней. Выскочил на лестницу.

— Надя! Подожди! Дай объяснить!

Она не обернулась. Даже не замедлилась. Просто шла вниз по ступенькам — быстро, ровно, как робот.

— Это Маша! Девушка Димки! У него опухоль нашли, она пришла...

Хлопнула дверь подъезда.

Я стоял на лестнице как идиот. А в кармане лежало кольцо. Я хотел сделать предложение в тот вечер. Столик в её любимом ресторане — забронирован. Свечи — куплены. Речь — отрепетирована перед зеркалом, как дурак, пять раз.

"Надя, мы вместе уже два года, и я понял, что не хочу просыпаться ни с кем другим. Выходи за меня?"

Я так и не произнёс эти слова.

Потом я пытался до неё достучаться. Звонил — сбрасывала. Писал — без ответа. Приходил к ней домой — не открывала. Потом она заблокировала мой номер.

А тридцать первого июля начались бомбёжки. И стало не до объяснений.

Я стоял у её бункера и думал — какой смысл? Она меня ненавидит. Не поверила тогда, не поверит и сейчас. Три месяца после ядерного удара прошло, а она смотрит на меня так же. С той же ледяной злостью.

Надо просто уйти. Забыть. Жить дальше.

Пальцы сжали кольцо сквозь ткань толстовки.

Три месяца я думал, что она погибла. Представлял самое страшное. Просыпался ночью в холодном поту. А она жива. Жива, здорова и по-прежнему ненавидит меня.

Но жива.

Я подошёл к двери. Постоял ещё секунду. Потом постучал.

Тишина.

Потом — шаги. Её шаги, я бы узнал их из тысячи.

— Кто там? — голос настороженный, глухой через железо.

— Это я.

Пауза. Долгая.

Дверь открылась.

Надя смотрела на меня снизу вверх. Удивлённо. Растерянно.

— Как ты меня нашёл?

Я протянул ей банку консервов. Ту самую, из-за которой мы дрались в супермаркете.

— Вот. Ты забыла.

Она посмотрела на банку. Потом на меня. Брови поползли вверх.

— С-спасибо... — голос неуверенный, тихий.

Пауза. Неловкая, тяжёлая.

— Зайдёшь? — спросила она наконец.

Я кивнул. Зашёл.

Бункер оказался маленьким. Бетонные стены, низкий потолок. Полки вдоль стен — почти пустые. Пара банок, пакет крупы, бутылка воды. Теперь понятно, зачем она полезла в супермаркет, рискуя нарваться на мутантов. Маленький стол, один стул. Тусклая лампочка под потолком. Холодильник в углу гудел натужно, как старик с астмой. Труба под потолком подтекала — капало в подставленное ведро. В открытую дверь виднелась вторая комната — краешек кровати, тумбочка.

— А у тебя... уютно, — сказал я.

— Спасибо, — она скривилась. — Сама дизайн делала.

Котик сидел у миски с едой. Увидел меня — и мгновенно преобразился. Шерсть дыбом, гребни на спине растопырились, глаза сузились. Зашипел так, что я отшатнулся.

— Ого!

Надя бросилась к нему, подхватила на руки.

— Тише, малыш, тише... — голос сразу стал мягким, нежным. — Он хороший.

Я поднял брови. Она это сейчас серьёзно? В мой адрес?

Котик успокоился, но косился на меня недобро. Явно не доверял.

— Ну и как ты своего защитника назвала? — спросил я, стараясь говорить нормально. Как будто мы просто болтаем. Как будто между нами ничего не было.

— Да вот как раз выбирала... — она посмотрела на кота.

Я тоже посмотрел. Гребни костяные, хвост с шипами, глаза странные — со стальным отливом. Тварюшка ещё та.

— Дитя апокалипсиса... — хмыкнул я. — Может, Апокалипсис и назвать?

Кот зарычал. Прямо на меня. Низко, угрожающе.

Я поднял руки.

— Ладно-ладно, понял! Молчу!

— Может... Мурзик? — сказала Надя задумчиво.

Кот мгновенно перестал рычать. Замурлыкал. Потёрся об неё головой.

— Смотри-ка, — я не удержался от улыбки. — Ему нравится!

— Мурзик... — Надя улыбнулась коту. Мягко, нежно. Так она раньше мне улыбалась.

— Серьёзно? — я помотал головой. — У него гребни как у дракона, глаза металлические — и Мурзик?!

— Ему нравится! — отрезала она.

Мурзик замурлыкал громче. Победно так. Нагло.

И тут бабахнуло.

Грохот — оглушительный, как будто рядом взорвалась бомба. Бункер тряхнуло. Я едва устоял на ногах. Лампочка мигнула, погасла, вспыхнула снова. С потолка посыпалась бетонная крошка.

Мурзик взвизгнул, вырвался из рук Нади и сиганул в соседнюю комнату. Мелькнул пушистый хвост с гребнем — и исчез под кроватью.

Надя потеряла равновесие.

Я рванулся к ней — поймать, удержать — но сам не устоял.

Мы упали вместе.

Я — на спину, больно приложившись о бетонный пол. Она — на меня.

Лампочка мигала. Пыль висела в воздухе. Где-то капала вода — громко, гулко, как метроном.

Надя лежала на мне. Её лицо — в сантиметрах от моего. Глаза — огромные, испуганные — смотрели прямо на меня.

Я чувствовал её тепло. Её вес. Её дыхание на своих губах.

Время остановилось.

Она не двигалась. Я не двигался.

Просто смотрели друг на друга.

И в этот момент — впервые за пять месяцев — в её глазах не было ненависти.