Супермаркет на Ленина выглядел как декорация к фильму ужасов.

Я помнила его другим. Светлым, шумным, с музыкой из динамиков и тётечками, которые предлагали попробовать сыр на шпажках. Я сюда за кормом Гришке ездила каждую субботу. Он любил только один вид — "Кролик в нежном желе", и попробуй купи другой. Неделю будет смотреть с укором.

Теперь в крыше зияла дыра размером с машину. Солнечные лучи падали косо, высвечивая пылинки в воздухе. Стеллажи стояли криво, некоторые завалились друг на друга, как пьяные. Под ногами хрустело стекло и какие-то обломки.

Но еда была. Я видела банки на полках. Пачки. Что-то в упаковках.

Сердце забилось быстрее. Джекпот.

Я пробиралась между стеллажами, стараясь не шуметь. Кочерга в руке, рюкзак за спиной. Тишина давила на уши — только мои шаги и далёкое поскрипывание чего-то металлического.

И тут я её увидела.

Банка. Тушёнка. Говяжья. Стоит себе на полке, целая, невредимая, этикетка даже не порвана. Последняя в ряду.

Я потянулась к ней.

И чужая рука схватила банку с другой стороны.

Я подняла глаза.

Голубые глаза. Светлые волосы. Щетина. Грязное лицо.

Нет.

Нет, нет, нет.

— ТЫ?! — выдохнули мы одновременно.

Саша.

МОЙ Саша. В смысле — бывший мой. В смысле — тот самый Саша, которого я застала с блондинкой. Тот самый, которому я пообещала не разговаривать, даже если он останется последним мужчиной на Земле.

Вселенная, у тебя что — чувство юмора?!

Он выглядел... живым. Слишком живым. Рваная толстовка, грязь на скулах, но глаза всё те же. И эта дурацкая привычка смотреть чуть исподлобья — тоже.

Я дёрнула банку на себя.

Он дёрнул на себя.

— Отдай, — процедила я.

— Сама отдай, — огрызнулся он. — Я первый увидел!

— Ты?! Первый?! Да я её за три стеллажа заметила!

Мы стояли, вцепившись в несчастную банку тушёнки, и сверлили друг друга взглядами.

В голове пронеслось: три месяца. Три месяца ядерного ада, мутантов, голода, одиночества — и вот он стоит передо мной. Живой. Здоровый. В своей дурацкой толстовке.

— От тебя ничего хорошего и ожидать не стоило! — выплюнула я.

Саша так удивился, что разжал пальцы.

— В смысле?!

Банка осталась у меня в руках. Вместе с инерцией. Я не удержала равновесие и полетела назад, приземлившись на пятую точку посреди битого стекла и рассыпанных макарон.

— Надя! — Саша шагнул ко мне, протянул руку.

Я схватила первое, что попалось — пачку спагетти — и запустила в него.

— ПОЧЕМУ?!

Он уклонился. Пачка врезалась в стеллаж и взорвалась макаронным дождём.

— Надя, подожди...

Пачка чипсов. В полёте она раскрылась, и чипсы разлетелись как салют.

— ИМЕННО!

— Да дай ты сказать!

Рулон туалетной бумаги. Размотался в воздухе, как праздничная лента.

— ТЫ!

Саша уворачивался, но шёл ко мне. Шаг за шагом.

— Надя!

Пачка салфеток.

— ВЫЖИЛ! А НЕ НОРМАЛЬНЫЙ МУЖИК?!

Я схватила ещё одну пачку макарон, замахнулась — и он перехватил мою руку.

Крепко. Но не больно.

Мы замерли.

Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах — пыль, пот, и где-то под этим что-то знакомое. Его запах. От которого я когда-то засыпала счастливая.

— Ты вообще кого-то слышишь кроме себя?! — процедил он, глядя мне в глаза.

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь злое, обидное, уничтожающее...

ГРОХОТ.

Где-то в глубине супермаркета обрушился стеллаж. Пол дрогнул под ногами. Посыпалась пыль с потолка.

Мы оба замерли, глядя в темноту между рядами.

Тишина.

А потом — звук. Тихий. Шуршащий. Приближающийся.

— Что это? — одними губами прошептала я.

Саша не ответил. Только сильнее сжал мою руку.