Тридцать первое июля.

Раньше я любила лето. Солнце, тепло, платья лёгкие... А теперь у меня есть только одна ассоциация с этой датой. День, когда я не успела.

Новости уже несколько месяцев были тревожные. То тут война, то там конфликт, то кто-то кому-то грозит ядерной кнопкой. Мы привыкли. Люди ко всему привыкают — листаешь ленту, вздыхаешь, ставишь грустный смайлик и идёшь варить кофе. Где-то далеко стреляют, а у тебя кот некормленный и отчёт горит.

Кот.

Мой Гришка. Серый, пушистый, вечно недовольный. Смотрел на меня так, будто я прислуга, которая опаздывает с обедом. Каждый день в шесть вечера он садился у миски и начинал орать — мол, где еда, женщина?!

В тот день я ехала домой и думала, что Гришка меня убьёт. Обед давно прошёл, я задержалась на работе, а он там сидит голодный и точит когти об мой любимый диван из мести.

Моя красная малышка — маленькая, но бодрая — бежала по проспекту, когда завыла сирена.

Сначала я не поняла. Учебная тревога? Опять проверка?

А потом голос из динамиков. Механический, равнодушный:

*"Внимание. Воздушная тревога. Немедленно проследуйте в укрытие. Внимание. Воздушная тревога..."*

И город встал.

Пробка образовалась за секунды — будто кто-то щёлкнул пальцами. Машины гудели, люди выскакивали, бежали... Куда? Куда угодно. В метро, в подвалы, в любую дыру.

Я бросила машину посреди дороги. Даже ключи не вытащила — какая теперь разница? Побежала к дому. Гришка. Мой Гришка там один, он же не понимает, он ждёт меня, он...

Не добежала.

Толпа подхватила меня как волна — чужие локти, спины, крики — и затащила в какое-то бомбоубежище. Бетонные стены, тусклые лампы, запах сырости и страха.

Я пыталась выбраться. Правда пыталась. Кричала, что мне надо домой, что там кот, пустите, ПУСТИТЕ!

Никто не пустил.

А потом земля вздрогнула. И небо стало оранжевым.

Первую неделю я просто сидела у стены и смотрела в одну точку.

Гришка.

Мой смешной, ворчливый, самый лучший котик на свете. Он ждал меня. Сидел у миски и ждал. А я не пришла.

Кто-то из убежища пытался меня кормить, совал в руки какие-то консервы. Я жевала, не чувствуя вкуса. Какая теперь разница?

Бомбоубежище оказалось небольшим — человек сорок набилось. Сначала все надеялись, что это временно. Что скоро всё закончится, приедут спасатели, нас эвакуируют...

Никто не приехал.

Еда закончилась через два месяца.

Первая вылазка была... страшной. Мир наверху изменился. Серое небо, разрушенные дома, тишина — такая густая, что уши закладывает. И животные. Они изменились. Крысы размером с кошку. Собаки, которые больше не виляли хвостом.

И люди.

Люди оказались хуже мутантов.

За банку тушёнки могли убить. Просто так — подойти сзади и ударить. Забрать еду и уйти. В новом мире не было полиции, законов, правил. Только выживание.

Нас становилось всё меньше.

Кто-то погиб на вылазках. Кто-то ушёл искать родных и не вернулся. Кто-то просто... сдался.

А потом я осталась одна.

Я сижу на продавленном матрасе и смотрю на полку.

Две банки. Фасоль и что-то неопределённое — этикетка стёрлась.

Два дня. Максимум три, если растягивать.

Надо идти наверх.

Я ненавижу вылазки.

В первый раз, когда я полезла одна, на меня напала крыса. Огромная, с облезлой шерстью и красными глазами. Бросилась из-за угла — я даже не успела испугаться, просто махнула кочергой. Попала. Крыса отлетела, завизжала и уползла в темноту.

Я тогда минут десять стояла, привалившись к стене, и тряслась. А потом подобрала кочергу и пошла дальше. Потому что еда сама себя не найдёт.

С тех пор я всегда беру кочергу. И всегда стараюсь набрать побольше — чтобы реже выходить.

Но запасы кончаются везде. Ближайшие магазины давно выпотрошены. Нужно идти дальше. В тот большой супермаркет на Ленина, куда я раньше ездила за продуктами по субботам.

Раньше. Смешное слово.

Раньше я ездила туда на машинке, с Гришкиным кормом в списке покупок.

Теперь я пойду туда с кочергой наперевес, и если повезёт — вернусь живой.

Встаю. Кожанка — единственное, что осталось от прежней жизни. Удобная, тёплая. И в ней я чувствую себя чуть храбрее.

Кочерга в руку.

Вдох.

Выдох.

Пора.