Вишневая «Мазда» мягко глотала неровности разбитого асфальта, лавируя между брошенными машинами и бетонными блоками. Мы ехали. После нескольких дней стирания ног в кровь это казалось величайшей роскошью, доступной человечеству.

Игорь уверенно крутил баранку, вглядываясь в серые пейзажи. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, по-барски раскинулся Костя, придерживая на коленях свое неизменное ружье. А сзади... сзади царила своя атмосфера.

Мы сидели втроем. Слева у окна — Саша, справа — я. А между нами, выполняя роль живой демилитаризованной зоны, сидела Маша. Наверное, это выглядело комично, но после вчерашнего взрыва в гараже сидеть рядом с Сашей я просто физически не могла. Воздух между нами всё еще искрил, и Маша, кажется, это прекрасно чувствовала, стараясь вжаться в сиденье и дышать через раз.

Печка в машине была выключена ради экономии бензина, а окна чуть приоткрыты, чтобы не потели стекла, но холодно не было. Пятеро взрослых людей и один упитанный кот-мутант, сопящий у Маши на коленях, отлично согревали салон своим дыханием.

Напряжение первых минут пути постепенно спало, и завязалась непринужденная беседа.

— Эх, не хватает только ветерка в волосах и музона на всю катушку! — хохотнул Костя, оборачиваясь к нам. — А то едем как на похоронах!

— Ну так запевай, маэстро, — хмыкнул Игорь, не отрывая взгляда от дороги.

Костю долго уговаривать не пришлось. Он откашлялся и неожиданно приятным, густым басом затянул:

— Ой, мороз, мороз! Не морооозь меня!..

Саша усмехнулся и вдруг подхватил. Маша робко добавила свой тоненький голосок, Игорь начал отстукивать ритм по рулю. Через минуту мы горланили уже все вместе. Музыкальной гармонией там и не пахло, зато как это разряжало обстановку! Мы смеялись, фальшивили, перебивали друг друга, забыв на мгновение, что вокруг мертвый мир.

И тут меня словно током ударило. Я резко перестала петь, уставившись на переднюю панель.

— Народ! — крикнула я, перекрывая нестройный хор. — Хватит горланить!

Все удивленно замолчали.

— Чего ты, Надь? — не понял Костя. — Тебе не нравится, как мы поем? Да я в караоке, между прочим, всегда сто баллов выбивал!

— Да при чем тут песни?! — меня аж затрясло от возбуждения. — Товарищи! Мы тупни! У нас машина в идеальном состоянии! А в ней — магнитола! Радио!!! Включайте радио! Если мир жив — мы же сейчас это узнаем!

В машине повисла звенящая тишина.

— Точно! Надька! Вот ты голова! — выдохнул Игорь и резко ударил по тормозам.

Машина остановилась посреди пустой улицы. Игорь протянул трясущуюся руку к панели и нажал кнопку включения. Дисплей мигнул.

Ш-ш-ш-ш-ш...

Салон заполнило ровное, бездушное шипение белого шума. Игорь покрутил ручку настройки. Одно шипение сменялось другим. Минута, две, три... Глаза ребят потускнели. Маша судорожно сглотнула, прижимая к себе проснувшегося Мурзика.

— Походу, мира больше нет, — тяжело уронил Костя, опуская голову. — Всё. Приехали.

Разочарование было таким горьким, что у меня защипало в носу.

И тут Игорь крутнул колесико еще раз, уводя частоту в самый конец диапазона.

Сквозь треск помех вдруг пробился знакомый до боли, бодрый джингл: «Русское радио! Всё будет хорошо! А сейчас — новости на Русском!»

В машине началось невообразимое. Маша взвизгнула и захлопала в ладоши, Костя радостно заорал, стукнув кулаком по бардачку. Я рассмеялась в голос, чувствуя, как по щекам текут слезы облегчения. Даже Саша не выдержал, широко и счастливо улыбнувшись. Мир жив! Жив!

— Тсс! Тихо всем! — рявкнул Игорь, прибавляя громкость. Мы замерли, боясь даже дышать.

Голос диктора, поставленный, серьезный, заполнил салон:

—...Сегодня, 31 октября, когда в Европе по традиции празднуют Хэллоуин, мы в России оплакиваем погибших 31 июля. Ровно три месяца назад ядерный удар унес жизни десятков тысяч людей. Территория на десятки километров вокруг превратилась в радиоактивную пыль и руины. В настоящий момент эта зона полностью перекрыта силами химической и радиационной защиты, постоянно измеряется уровень заражения. Считается, что после удара такой колоссальной силы уцелевших в эпицентре не осталось, поэтому спасательные работы не инициировались. Даже спустя три месяца находиться в этой зоне категорически запрещено...

Диктор замолчал буквально на мгновение. У меня внутри всё похолодело.

— Мы приносим глубочайшие соболезнования всем, кто три месяца назад потерял своих родных и близких. Имена погибших навсегда останутся в памяти каждого россиянина.

Из динамиков торжественно и скорбно полились звуки гимна России.

Игорь медленно протянул руку и выключил магнитолу. Гимн оборвался. Тишина, наступившая после него, казалась тяжелее могильной плиты.

Игорь смотрел прямо перед собой, крепко сжимая руль.

— Они нас не ищут, — хрипло произнес он мысль, которая невысказанной звенела в воздухе. — И даже не пытались. Просто решили, что после такого взрыва выжить невозможно. Мы для всех мертвы.

Саша откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Маша тихонько всхлипнула. Нас просто вычеркнули. Три месяца мы ждали помощи, надеялись, что к нам пробиваются спасатели, а нас просто огородили забором.

— Он сказал, что десятки километров, — мой голос прозвучал неестественно ровно, разрушая оцепенение. — Десятки, а не сотни и не тысячи. И зона перекрыта. Нам нельзя впустую тратить бензин. Ногами мы до периметра не дойдем. Поехали, пока можем ехать.

Игорь молча кивнул, перевел селектор коробки передач, и машина тронулась с места.

Дальше мы ехали в абсолютной тишине. Каждый переваривал услышанное. Петь, шутить и балагурить больше не хотелось никому.

Вечером мы остановились на привал. Это были руины, похожие на бывшую пятиэтажку. Стены частично обвалились, но в угловой квартире на первом этаже было достаточно безопасно, чтобы развести небольшой костер.

Сидя у огня, мы, наконец, начали обсуждать услышанное.

— Обидно, конечно, — вздохнул Костя, глядя на пляшущие языки пламени. — Списали нас в утиль. Как бракованный товар. Даже не проверили.

— Зато теперь мы знаем главное, — Саша подался вперед. — Мир жив. Это не глобальный конец света. Там, за этой границей — нормальная жизнь. Радио, новости, люди. Нам просто нужно дойти до этого кордона.

— И привести помощь остальным, — твердо добавил Игорь. — Макс и ребята ждут в бункере. Раз спасатели не идут к нам, значит, мы сами придем к ним и заставим их вытащить наших людей.

Эта мысль мгновенно изменила атмосферу. Да, нас похоронили, это больно. Но мы живы, и теперь у нас была четкая, осязаемая цель — дойти до границы. И на этой позитивной ноте все разошлись спать.

Я проснулась, когда за окном еще только начинало сереть.

«Это уже входит в привычку», — подумала я про свою раннюю побудку второй день подряд.

Вокруг стояла тишина, прерываемая только ровным дыханием ребят. Мурзик спал, свернувшись огромным пушистым клубком, в обнимку с Машей. Он так забавно закинул на нее лапу, что я невольно улыбнулась. Будить кота я не стала. Осторожно, стараясь никого не разбудить, я выбралась из спальника и пошла на улицу проветриться.

Воздух был прохладным. Абсолютная, звенящая тишина обволакивала со всех сторон. Я сделала глубокий вдох, прикрыв глаза...

И тут...

Резкий удар по затылку бросил меня вперед.

Темнота.