Белые каменные стены резиденции губернатора в Порт-Ройале набрали за день жар. Сквозь высокие рамы окон доносились монотонный шум прилива и крики матросов из гавани. Для Изабеллы этот огромный дом казался еще более тесным, чем полуразрушенная лачуга на диком берегу. Ей было тесно из-за условности и правил приличия, которые она с радостью бы забыла.

Оливер медленно шел на поправку, но сомнений не было: худшее миновало. Полковой лекарь, осмотрев плечо, лишь удивленно покачал головой, признав, что грубое варево черного знахаря спасло руку от антонова огня.

Изабелла сама меняла ему повязки. В эти минуты в просторной, залитой солнцем спальне повисала давящая тишина. И так каждый раз, когда ее пальцы случайно касались его горячей кожи.

Ночь на грязном тюфяке, когда он безвольно прижимал ее к себе и прятал лицо в ее волосах, изменила все. Оливер молчал. Он либо действительно не помнил свой лихорадочный бред, либо искусно делал вид, что ничего не произошло.

Изабелла тоже молчала. Но теперь она несла в себе страшное, обжигающее знание: он бежал от нее не из презрения к ее «недостаточно белой» коже. Он бежал из панического страха перед собственным падением. Перед тем, что видит в ней повторение женщины, которую любил больше жизни и закона.

Она теперь знала, что он связан клятвой, данной ее матери. Что дело вовсе не в кресле губернатора или гордом звании «джентльмена». И если последнее можно было преодолеть простым аргументом: «Ты уже жил с моей матерью, чем я хуже», то вот клятву так просто не переступить…

В общем, она чувствовала себя потерянной.

А потом и вовсе всякие умозаключения рухнули, когда ей объявили, что прибыл ее жених. Изабелла даже едва нервически не прыснула со смеху — у нее нет жениха, а потом она вспомнила…

Сэр Томас Пакстон приехал обвенчаться с ней, и она окончательно поняла, что Оливер загнал ее в угол.

* * *

Мистер Пакстон ждал в гостиной. Оливер, прежде чем войти, еще раз послал за Изабеллой.

— Скажите, чтобы была немедленно, — велел он слуге.

Сколько можно? — выругался он про себя. Он послал за ней еще полчаса назад. А о том, что ей следует одеться, ей доложили чуть ни с утра.

Пакстон поднялся и протянул руку.

— Губернатор…

Они пожали руки.

Пакстон был тем типом, какой представляешь, когда слышишь «британский джентльмен»: белобрысый, с лицом похожим на морду благородной борзой, с голубыми глазами. Он был дотошный, скуповатый, как слышал Оливер. Это и стало скорее предметом сделки: Пакстон брал Изабеллу в обмен на покровительство Оливера.

— Леди сейчас будет. Прихорашивается, — объяснил Оливер.

Они закурили сигары. Пакстон, словно извиняясь, завел разговор.

— Я слышал, на вас напал Рэкхем?

— Да.

— Я имею в виду, именно на вас.

— Да. И вот результат. — Оливер ткнул сигарой в воздухе на плечо. Рука была не перевязи. — Ничего. Этому моллюску недолго плавать. Его карьера будет короткой и печальной.

— Дай Бог, вы избавите нас от него. И от всех, кто рискнет заняться этим промыслом.

Они замолчали. Ожидание действовало на нервы. Оливер изредка поглядывал на Пакстона, понимая, что если тот женится на Изабелле, то окажется у нее под каблуком.

Ночь в хижине ясно дала это понять, что девушка способна на то, на что леди бы не решилась. Он не мог представить, чтобы какая-нибудь белая барышня из света рискнула напасть на пирата, гребла потом в лодке и ходила по джунглям, кишащим гадами, в поисках воды. Да такая бы от одного вида Рэкхема или крови упала в обморок.

Леди Хардинг, по словам капитана Харгривза, именно это и сделала, раз так десять. Их кстати отпустили за выкуп и довольно жирный. Леди Хардинг говорила теперь каждому встречному, что губернатор трусливо сбежал, спасая себя и свою рабыню.

Оливер устало вздохнул. Куда Иза запропастилась?

Дверь открылась, Оливер хотел встать, но вошел слуга, принес бренди и холодную свинину в качестве закуски. Оливер напомнил слуге об Изабелле.

— Она вам понравится, — сказал он Пакстону, когда слуга вышел. — Обучение в пансионе выше всех похвал. Манеры, речь, всё на высоте. Перед отплытием я водил Изабеллу на прием, мы танцевали контраданс. Господи… все обзавидовались.

Пакстон кивал, а Оливер ощутил жгучую ревность. Похвалил — и тут же пожалел что отдает такую прелесть чужому мужчине. При мысли, что тот будет делать с ней детей, Оливер ощутил чуть ни омерзение.

Странные звуки и окрики за дверью отвлекли его от ненависти. Дверь распахнулась так резко, словно ее пнули. На пороге возникла оборванка. Он вскочил, собираясь кричать слуг, но замер с открытым ртом. Ведь вглядевшись в незнакомку, увидел знакомые черты…

— Изабелла?!

Она надела на себя какую-то дрань. Чуть не мешок из-под сахарного тростника. Ноги испачканы, волосы всклокоченны. И самый шик — в руке она держала петуха за ноги.

— Масса Оливьеро, прощевайте, я опоздать. Сегодня ночь Элегуа, я вот хочу принести жертву. — Она говорила с жутким акцентом!

Оливер покосился на Пакстона. Тот открыл рот и в последний момент поймал выпавшую из него сигару.

— О чем ты говоришь. Какая жертва?

— Петух, масса! Голову чик-чик. А потом он бегать смешно без башка.

Она засмеялась, а у него что-то оборвалось внутри. Зубы… Зубы у нее были черные, и даже казалось, что не хватает парочки.

— А! Масса Томас Пакстон? Мой жених, да? Простите, масса Том. — Она подбежала к Пакстону. — Дайте я вас поцеловать. Прошлой ночью я танцевала сантерия, так хорошо! С нашими ниггерами, но я им не давать себя трогать. Я девственница!

Она всучила Пакстону петуха, а тот, не выпуская сигару, зачем-то взял птицу. Та встрепенулась, ощутив, что ноги свободны, громко кукарекая, захлопала крыльями. Само собой Пакстон отпустил петуха.

— Масса, Изабелла много работать. Я умею стирать, варить. Штопка! Да. Давайте жениться!

Оливер схватил ее за плечи, притянул к себе и глухо прорычал:

— Что ты творишь?

— Смотрю жениха… — Наивно хлопая глазищами, ответила Иза.

— Зачем этот спектакль?

— Вы носить маска, и я надевать, — вскинув подбородок, ответила она.

Оливер потащил ее за собой, глядя на Пакстона.

— Я сейчас все улажу. Томас, минуту.

— Ай, масса Томас! Красивый! Богатый! Спасибо масса Оливьеро, такой муж для меня. Лучше бы я не нашла.

Он вытолкал ее в коридор и ногой захлопнул дверь, чтобы Пакстон не видел и не слышал, как он станет разбираться с этой чертовкой.

— Иза! Что еще за спектакль? — чуть не закричал Оливер.

Дурашливое выражение сошло с лица Изабеллы. Она отошла к его рабочему столу — он решил, что его рабочий кабинет лучшее место для разъяснения ситуации.

Она уперла руки в бока.

— Я могу спросить то же и у тебя. Ты играешь роль опекуна по собственной воле, так почему я не могу играть ту, роль что хочу я. Мне надоело плясать под твою дудку! Роль леди для меня тесная. Мне нравится роль присущая мне от природы.

— В таком случае переселяйся к слугам! — Он подумал, что угроза лишиться благ ее положения, станет весомой угрозой и образумит её.

— Чудно! Только вещи соберу.

— Вещи? — Он засмеялся понизив голос, и вышло зловеще. — О нет. — Он стал наступать. — Ты уйдешь в том, на что заработала. По сути вот в этом... мешке.

Он окинул ее взглядом, стараясь сделать взгляд брезгливо-надменным, и пожалел. Мешок едва доставал до колен. Ее стройные смуглые ноги блестели шелковой кожей.

Оливер резко остановился и отвернулся.

— Вот так да?! — с вызовом бросила Иза. — Ладно. Возьму только амулет. Если цена за счастье уйти нагишом от вас, я ее заплачу.

Оливер резко повернулся к ней.

— Счастье!?

— Да. Я выберу себе мужа сама. Нарожаю ему детей, и моя голова не будет забита дурацкими нотными грамотами к клавесину, какой делать па в контрадансе, и все время держать в памяти, что нужны перчатки. Потому что, о Святый боже, показаться с голыми руками перед джентльменом — стыд и позор. Я уже делала все это. Все инструкции до одной, но твою любовь так и не заслужила.

Слово "любовь" заставило его оцепенеть.

— При чем тут это? — пробормотал Оливер.

— Ты любил мою мать такой, какая она есть. Тебе было все равно, надела она перчатки или нет. С акцентом говорит или так, словно она ведёт род от самого Генриха Восьмого. Не нужны были условия. Но я почему-то должна была заплатить некую цену. Я заплатила, а где она... моя награда? После всего ты целовал меня, а называл ее имя. За все старания ты наградил меня этим и ещё нелюбимым женихом. Незнакомцем по сути.

Он сглотнул. Сердце учащенно забилось. Иза скрестила руки на груди.

— О, только не говори, что забыл. И не говори о моем благе. Ты ничего обо мне не знаешь. Не знаешь, что мне нужно на самом деле, что сделает счастливой.

Оливер даже спрашивать не стал что она считает для себя счастьем, боясь услышать то, о чем догадывался.

Да напрасно. Иза решила объяснить, не дожидаясь его вопроса.

Она подошла к нему так близко, что он уловил запах от ее волос: запах плантации и наверное курятника и дыма. Она правда проводила ритуал? — подумалось ему.

— Забудь о клятве. Что тебе с неё? Кресло губернатора тебя не волнует, я знаю. Как и пустая репутация. Она здесь одна, а в Лондоне другая. Иначе ты бы не жил с моей матерью, как с женой. Не сделал бы ей ребенка и не взялся бы опекать черную девочку. Посмотри на меня.

Как бы он ни сопротивлялся, не устоял от того, чтобы не посмотреть на ее притягательное для него лицо.

— Неужели ты видишь во мне ту девочку? Нет же... Иначе не дал бы поцеловать тебя. Что тебя останавливает?

Она прикоснулась к его камзолу на талии и сжала.

— Иза, я вижу в тебе ее черты. Может, это ее тень будоражит меня. Зачем рисковать?

— Хочешь сказать, я нравлюсь тебе лишь потому, что я похожа на нее? И не больше.

Он поджал губы. Нет, конечно, не всё.

Она воплощала в себе все то, о чем он тосковал. И в первую очередь о свободе не оглядываться ни на кого и жить своей жизнью. И ведь он вполне мог сделать это

У него ведь есть имение, плантация с неплохим доходом...

— Неужели тебе больше охота вешать подлецов? Чем жить не как губернатор, а как мужчина и человек. Как мой муж...

Они замерли, глядя друг другу в глаза. Уму непостижимо. Она по сути сделала ему предложение. Мужская гордость, требовавшая активной роли, возопила в нём.

Внезапно ее лицо сделалось печальным словно она разочаровалась.

— Твое молчание убивает меня, — подтвердила она его догадку.

Она отошла к двери.

— Я не пойду за Пакстона. И за кого другого тоже. Я свободная. Я не твоя рабыня, ты мне не прикажешь.

— Ты совершаешь ошибку.

— Да. Вот именно! Ошибка ждать, что ты снимешь с себя эти ржавые доспехи. Или панцирь. Похоже, сердце твое навсегда покрылось заскорузлой коркой. Я понимаю, ты хочешь защититься от боли потери. От ошибки. Но ошибочно думать, будто ты ранишь меня или погубишь. Ты скорее убьешь своим... не знаю даже как это назвать. Равнодушием? Нет. Я знаю, ты страдаешь. Безразличием? Тоже не подходит.

Она положила руку на ручку двери и обернулась к нему.

— Безоговорочным чувством долга? Да вот скорее оно. Ну да ладно. Я не хочу требовать от тебя невозможного. Не хочу быть причиной твоих душевных страданий. Если тебе важно оставаться в ладу с собственной совестью, так тому и быть. Я на тебя больше не претендую. — Она нажала на ручку, дверь чуть приотворилась. — Прощай, Оливер. Спасибо за все.

Она вышла. А он так и остался стоять, точно его пригвоздила к полу ее исповедь.