К полудню, на пятый день работы, хижина приняла вид завершенного строения. Зеленым шатром над ней нависли кленовые ветви. Покатую крышу спасал от протекания дождя наброшенный на ивовые плетенки кровельный толь, который покрыли дерном. К боковым стенкам из подогнанных друг к другу жердей густо подвязали хвойные лапники, чтобы их лесное жилище казалось неприметным. Лишь в одном месте вырезали отверстие для вывода дымоходной трубы. Когда пришло время подумать об убранстве лесной лачуги, Эдвард с Денисом отправились в сарай, забрали оттуда развалившиеся стол, тумбочку, пару стульев, прочие необходимые в быту предметы, все это вместе с огромной чугунной печью с дымоходом погрузили в тележку и покатили на Волчьи холмы.

Позади них на поводке шагал Маугли.

Взобравшись на холм, Эдвард вооружился инструментами и быстренько починил привезенную мебель. Стол занял место в самом дальнем от входа углу. Часть пола, чтобы удобно было лежать, застелили толстым слоем сухих листьев и сена, поверх них уложили циновки. Вход в хижину прикрывал брезентовый полог. Установили печь и попробовали зажечь ее. Эдвард чиркнул спичкой, хворост загорелся и через минуту он пылал вовсю. Чтобы не дать погаснуть огню, Денис сбегал к свежесрубленным дровам, взял те, что поувесистее и суше, принес и бросил в пламя. Дымоход работал надежно. Правда, печь, будто ненасытное чудовище, пожирало дрова, зато угольки в ней красиво разгорались.

Затем они занялись устройством Маугли: один конец длинного поводка привязали к одинокой березе, рядом с ней расположили сколоченную из отесанных досок просторную конуру.

— Теперь ты доволен? — спросил Эдвард, когда они после трудов праведных блаженно улеглись на свои травянистые ложа.

Искорки восхищения вспыхнули в глазах Дениса.

— Еще как! — восторженно отозвался он. — Но скажи, Эд, почему место под хижину ты выбрал именно здесь, у склона холма?

Эдвард объяснил, что это для него памятное место. Именно здесь он ставил в юности чум и ночевал в нем. И еще потому, что он влюблен в Меренку, а она отсюда видна во всей своей красе.

— И еще вот почему, — Эдвард поднялся и, откинув брезентовый полог, поманил за собой Дениса. Он подвел парнишку к старой сосне и указал на вырезанные на стволе изображения креста и полумесяца. — Это я нацарапал ножом, когда мне было восемь лет. Спросишь, почему? Здесь под этой сосной, покоится прах моего братишки. Ему было всего три дня от роду… Впрочем, не буду сегодня забивать твою голову печальными мыслями. Была и другая, не менее важная, жизненная причина выбора этого места под хижину. Рядом с нами, где начинается склон, бил родничок — он помогал мне утолять жажду. Я его уже обнаружил — бьет родимый! Так что с питьевой водой у нас не будет проблем. Пойдем, покажу.

Еле заметный фонтанчик бил из-под земли буквально в нескольких шагах от них. Эдвард попросил мальчика принести лопату и, когда тот вернулся, очистил землю от слоя листового опала, прорезал от родничка желоб. По водостоку, булькая, заструился тоненький ручеек, вызывая затейливую журчащую мелодию. Там, где он бил, Эдвард выкопал яму. Образовался неглубокий водоемчик, откуда можно черпать питьевую воду.

— Можешь попробовать, — предложил он.

Денис, опершись ладонями о землю, припал губами к источнику.

— Ну, как?

— Превосходная вода, студеная, как из холодильника, — поднявшись и утирая рот тыльной стороной ладони, отозвался мальчик. — Мне кажется, что я мог бы выпить целое море такой воды.

— Она станет еще вкуснее, когда мы обложим яму гальками, — сказал Эдвард и воткнул лопату в землю.

Они вернулись под своды хижины, снова улеглись. Слышно было, как за стеной урчит Маугли. В эти минуты душа Дениса была пронизана благостным, покойным чувством своей неразделимой связи с принадлежащим ему клочком земли и всем, что на нем стоит.

— Теперь мне остается научить тебя плавать и приобщить к рыбалке, — сказал Эдвард, — Тогда мы решим еще одну важную проблему — продовольственную. Удочкам, которые висят в сарае, мы не позволим бездельничать. Насадим на крючки рачков или червячков, которых на берегу предостаточно, и закинем удочки. Я научу тебя. Раньше мне попадались на наживку ельчики, окуньки, лещи, а однажды поймал огромную семгу — жирную, вкусную. А чтобы приманка для рыбешек выглядела соблазнительно, крючки обмотаем красными лоскутиками. Проверенный способ.

Денис внимательно слушал, задумчиво глядя на Эда. Он начинал чувствовать себя совершенно легко, разговаривал свободно, сильное влечение к новому другу увеличивалось с каждой минутой, проведенной в его компании.

— Признайся, Эд, только честно: все это ты затеваешь ради меня?

— Если честно, то да, ради тебя.

— Почему?

— Хочу, чтобы твоя жизнь складывалась иначе, чем моя. Это хорошо, что ты учишься в школе и, как я понял из разговора с твоей мамой, довольно успешно. А мне не довелось в твоем возрасте… Я не ходил в школу, потому что меня туда никто не гнал, мне никто не покупал учебников, одежду — я ходил в обносках. Словом, жил обыкновенным босяком. Родители ничего не хотели знать о моем существовании, словно я был для них подкидышем. А твоя мама заботится о тебе и хочет, чтобы из тебя получился полезный член общества.

Эдвард снова поднялся, помешал кочергой угли в печи, а когда они заполыхали, вышел из хижины, вернулся с дровами, уже достаточно сухими, и бросил их в огонь. Он улегся и стал задумчиво наблюдать, как в очаге разгорается пламя.

— Эд, — мальчик мечтательно посмотрел на друга.

— Что?

— Ты не учился, жил босяком, в шестнадцать лет угодил в колонию. Откуда тогда так много знаешь?

— Все, что я имею, приобрел в колонии. Там мне повезло: моим сокамерником многие годы был мудрый старец, прозванный зеками Учителем. Можно сказать, что он вложил свою душу в меня, потому что очень скоро я стал мыслить так, как он. Старик учил меня грамоте, предлагал читать умные книги. Когда же он окончательно убедился, что у меня появились проблески самостоятельно рассуждать и принимать правильные решения, заставил меня вести дневник. Правда, поначалу я противился: мол, что мне писать в дневнике, если все тюремные дни, как капли воды, похожи друг на дружку, если все житейские события обходят меня стороной? И знаешь, что ответил этот мудрый старец? Он сказал: “Многие ошибочно полагают, что в дневнике следует описывать только события. Это сущее заблуждение. В нем надо душу свою очищать, мысли записывать, те самые, что тревожат и терзают тебя изнутри”. И я, следуя его советам, вел дневник, а потом мы вместе разбирали мои записи.

— Он тоже сидел за убийство?

— Да. Но не всякое убийство, считал Учитель, грешно. Его любимой фразой была: “Убийство не грех, если ты низвергаешь дьявола”. Сын у него был. Извращал этот негодяй малолетних девочек. За это отсидел его отпрыск свой срок, а выйдя на волю, снова принялся за прежнее. А девочкам было всего-навсего по двенадцать-тринадцать лет. Учитель был потрясен и подавлен, потому что все его попытки направить негодника на путь праведный были тщетными. И вот однажды застукал отец сына за этим блудом у себя дома. Гнев затмил его разум, и он задушил сына собственными руками. Ну и получил срок на всю катушку — пожизненный. Часто я видел Учителя, стоящего в углу камеры с воздетыми кверху руками и фосфорическим взглядом: он Бога умолял простить сына, просил в молитве о милости и покое для него там, на небесах. Заметь, не каялся за убийство, а хотел, чтобы Всевышний пощадил заблудшую душу своего дитя.

— Твой Учитель был сильно набожным? — продолжал допытываться Денис.

— Очень. Но не религиозный.

Денис удивленно глянул на Эда.

— Как так может быть: набожный, но не религиозный?

— Он утверждал, что верующий и религиозный — не одно и то же. И доказывал это по-своему. Тогда я во многом сомневался, меня мучил вопрос: кто кого создал — Бог человека или человек Бога. И вот как пояснил мне Учитель: он сказал, что Бог сотворил человека, а церковники — религию. Чего только не предвещали многочисленные духовные клерки — и второе явление Христа, и апокалипсис, и возрождение всех поколений человечества, прочили другие небылицы, а жизнь, словно вечный целеустремленный путник, невзирая на карканье предсказателей, продолжает прокладывать себе дорогу в будущее, следуя своим канонам и законам. “Не слушай этих самозваных посредников между Творцом и смертными, — предупреждал меня Учитель. — Церковники сами погрязли в грехах. Это они возводили барьеры между людьми разных религий и конфессий и веками вели беспощадную борьбу за обладание их душами. Между тем, все планетяне, независимо от их цвета кожи и расы, имеют единые биологические корни…”

Денис, глядя в плетеный потолок хижины, слушал своего друга с неослабным вниманием.

— Как интересно тебя слушать, — задумчиво произнес он. — Выходит, твой Учитель отвергал не божественное, а то, что несли духовники людям от имени Бога?

— Ты правильно меня понял.

В памяти Эдварда вдруг воспламенились воспоминания об убиенном братишке, которого он, восьмилетний юнец, предал земле здесь, на Волчьих холмах. Потом он впервые шагнул за порог церкви и с восхищением любовался алтарем, над которым висело распятие — лик Христа. Кто-то в черной блестящей одежде, произнося какие-то таинственные слова, двигался, колыхая серебряным кадилом. Тогда Эду казалось, что стены храма вот- вот содрогнутся, пол уйдет из-под ног. Но этого не случилось. И подумал он, что исповедальный экстаз — пустой звук, если люди, облаченные в рясы, не смогли молитвами сотворить даже маленькое чудо — уберечь крохотное существо от коварства своего родителя…

— Ты, наверное, часто вспоминаешь своего Учителя?

— Часто, особенно тогда, когда мне трудно. Учитель умирал на моих глазах. Никогда не забуду, как его глаза — ярко-зеленые и проницательные, выражающие мудрую печаль, неожиданно закатились и глядели в пустоту, словно стеклянные шары, и в них читались благодушие и смирение. Прожил он праведником долгую и трудную жизнь. Старец умирал в возрасте восьмидесяти четырех лет от какой-то неведомой тайной болезни, вызванной тоской и унынием.

За разговором быстро летело время. Небо уже разрумянило запад. Эдвард посмотрел на часы — около девятнадцати. Он затушил тлеющие уголечки и предложил Денису собираться домой. Они покинули хижину, попрощались с Маугли и, оставив ему еду, выбрались из леса и бойко зашагали к дому.

Когда они добрались до своего жилища, Эдвард с немалым удивлением обнаружил, что дверь дома распахнута и оттуда раздаются звуки тяжелых шагов и громкий, вибрирующий голос брани. Секунду спустя на пороге вырос высокий, плечистый человек со шрамом на гладко выбритом волевом подбородке. Его густые каштанового цвета волосы уже начинали седеть.

— А вот и наш квартирантами собственной персоной, — воскликнул он с ухмылкой, испытывая страстное желание как-то уязвить пришлого. — Ну, что встал как вкопанный, господин Головастик, милости просим тебя в дом, где заждались постояльца.

Лицо Эдварда залилось краской — подобное горячее приветствие ему было неприятно. Глаза его изучающе оглядывали незнакомца. И тут он почувствовал, как пальцы Дениса сжали его ладонь, потянули за собой. Затем мальчик задержался ровно на столько, чтобы обронить колкость:

— Не обращай на него внимания, Эд, — лицо Дениса сделалось непряженно-серьезным. — Он всегда несет всякую несусветную чушь.

Феликс подался вперед, лицо его приобрело надменное выражение.

— Это камень в мой огород! — крикнул он. — Своего дебильного дружка защищаешь?

Не сказав больше ни слова, Денис прошел в дом, за ним последовал Эдвард. Увидев своего постояльца, Милена сразу засуетилась: она знала, что Феликс неудержим, когда сильно раздражен.

— Это друг нашей семьи, — она поспешила представить его Эдварду. — А вы проходите и садитесь за стол. — Видя, что тот застыл в нерешительности, она взяла его за руку и усадила. — Наверное на свежем воздухе проголодались? Я тут вам напекла пирогов с мясом и зеленью, которые вам понравились.

Феликс тяжело опустился в кресло. Не отрывая от Эдварда пронзительно-враждебного взгляда, он взял с журнального столика пачку сигарет и закурил. Когда Милена вышла в кухню, его глаза сверкнули злорадством. Он собирался сказать что-то колкое, но промолчал, увидев хозяйку с подносом.

— Между прочим твой постоялец важная персона, — обратился он к Милене. В его насмешливой иронии скрывался куда более глубокий смысл, чем Эдвард мог себе представить. — Поселок словно взбеленился, только и судачит о нем.

— Прекрати! — на ее лице вспыхнуло недовольство. — Дай людям спокойно поесть. Я больше не желаю слышать никаких упреков. Да, я разрешила парню поселиться в нашем пустующем сарае, в комнате, которую в свое время оборудовал Глеб.

Феликс раздраженно ткнул окурок в пепельницу и, смерив Эдварда презрительным взглядом, с подчеркнутой иронией выпалил:

— Какая забота, какое участие! Просто удивительное легкомыслие! Вместо того, чтобы на этого придурка вешать табличку “Очень опасен!”, она ему предоставила хатку. А у тебя, Головастик, только один выход. Знаешь какой? Бежать в нашу церковь и просить у отца Романа, чтобы он очистил тебя от грехов. — Видя, что тот в недоумении уставился на него, крякнул: — Что, у тебя язык отсох? Ах да, ты ведь не в ладу с церковниками. А стоило бы тебе припасть перед ними на колени и покаяться.

Лицо Эдварда исказила мучительная гримаса. Он с трудом сдерживал дыхание и лихорадочно соображал, что ответить в свое оправдание.

— Да, я не признаю, — наконец прорвало его, — я даже презираю храмы и церковников.

— Ишь ты, боголюб наизнанку! Бога признаешь, а церковников под зад? — Феликс глянул на Милену, как бы ища сочувствия и понимания, но она растерянно пожала плечами. Он беспокойно поерзал в кресле и нервно кашлянул. — Вот истинное лицо твоего человечка, которого ты взяла под свое покровительство. Он презирает церковников! Боже, спаси душу павшего! А ты, дорогая хозяюшка, по головке его гладишь, потчуешь, глядишь, кровать с ним делить начнешь.

Она несколько секунд смотрела ему в глаза с рассеянно-задумчивым выражением.

— Помолчи, иначе… наконец бросила она.

— Что иначе?

— Иначе выставлю тебя из дома.

В эти минуты Эдвард выглядел растерянным и угнетенным. Он чувствовал себя оскорбленным, осмеянным, но молчал, не отрывая взгляда от развалившегося в кресле человека со шрамом на подбородке, будто хотел запечатлеть его образ. В его лице, в этих крупных заостренных чертах он находил что-то отдаленно знакомое, однако не мог припомнить, кто он такой и где мог видеть прежде. В то же время Эдвард понимал, что Феликс с его внушительной вальяжной внешностью мог в свое время расположить к себе Милену, и присутствие чужого мужчины в доме раздражало его, почему и прибегнул к тактике унижения.

Память Эдварда продолжала шарить в закоулках мозга, и смутные мысли и догадки привели его в изумление: не тот ли перед ним человек, с которым связаны некоторые горькие воспоминания о своих юных годах? Головастик… Этим прозвищем окрестил Эдварда кто-то из отцовского окружения. Не он ли это? Несколько раз он задавал себе этот вопрос, словно пытаясь заглянуть в прошлое через призму прежних лет. Головастик… Не он ли похаживал к ним в дом, приносил с собой водочку, и они с отцом, запершись в комнате, о чем-то долго шушукались? И этот шрам на подбородке… Он вспомнил, как отец в кругу своих сомнительных дружков под общий хохот рассказывал, как его молодой сотоварищ как-то полез на соседскую кобылу, а та возьми и лягни его так, что на всю жизнь оставила отметину на подбородке. Теперь сходство не вызывало у Эдварда никакого сомнения. Ему должно быть уже за пятьдесят лет. Он и тогда, в пору юности Эдварда, испытывал особое удовлетворение унижать насколько возможно всех и каждого. Эта мысль породила другую: не поддерживает ли он до сих пор связи с Ремом? Только от него Феликс мог узнать, что Эдвард последние годы своего тюремного заключения провел в лечебнице для душевнобольных.

Феликс продолжал с холодным вниманием разглядывать Эдварда, даже не подумывая о капитуляции. Он перебросил взгляд на хозяйку.

— Гони его, Милена, поганой метлой, не позорь свое честное имя. От этого шизика можно ожидать любой пакости. Убийцы, всем известно, не перерождаются. И еще… Не хочу, чтобы он нагло и беспардонно вторгался в нашу личную жизнь.

Прежде, чем Милена успела возразить, Феликс вскочил с кресла и, движимый желанием показать кто есть кто в этом доме, порывисто притянул и прижал ее к себе. Милена попыталась вырваться. Когда же он запустил свои ладони под ее ягодицы, ее лицо вдруг вспыхнуло краской, сузившиеся глаза метнули на него испепеляющий взгляд. Но выскользнуть из его цепких объятий ей не удалось. Чувствуя, что силы слишком неравны, она уперлась ему в грудь ладонями, отчаянно пнула его коленкой между ногами и отпрянула. Феликс вскрикнул и, облокотившись о край стола, замер от боли.

— Наглец! — она презрительно вскинула брови, глаза ее сверкнули дикой злобой. — Я тебе это припомню, негодяй! Совсем обнаглел. Постеснялся бы присутствующих.

В эти минуты резкие черты Феликса носили на себе отпечаток неукротимой воли, будто ему принадлежал весь мир. Не долго вернул его к себе лицом и неистово гаркнул: думая, он схватил своей сильной рукой Эдварда за локоть, раз

— А ты что таращишь свои дебильные глаза на чужое добро? Ну-ка брысь отсюда, чтобы духу твоего здесь не было. Ишь ты, гнида мерзкая!

Эдвард, упрямо стиснув зубы, вырвался, оттолкнул Феликса. Глаза его налились ненавистью, рубашка стала влажной от холодного пота и прилипла к спине, но он снова нашел в себе силы не вступать в драку.

Неожиданно ногти Дениса вцепились в шею Феликса, заставив его взвыть.

— Не смей обижать мою маму! — Глаза мальчика словно насквозь пронзили своего недруга. — Не трогай Эдварда! Ты здесь чужак.

Разъяренный, будто дикая кошка, Феликс отбросил от себя мальчишку.

— Как ты смеешь, щенок, повышать на меня голос! — взвился он, едва сдерживая готовые сорваться с губ ругательства.

Денис хотел обрушить на него шквал брани, но его глаза наполнились слезами, и он, закусив губу от обиды, выбежал из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь.

Вслед за ним покинул гостиную Эдвард.

Открыв дверь в сарай, он прошел узким и мрачным коридором в свою комнатку, растянулся на софе, чувствуя страшную усталость — душевную и физическую. Эдвард задавал себе всевозможные вопросы и пытался найти на каждый из них. ответ. Почему Милена терпит этого надменного и самодовольного нахала в своем доме? Быть может от безысходности? По всей видимости, так оно и есть: она еще молода, красива, и ей требуется мужчина. И если она не предпочла гнать его от себя, значит он ее устраивает.

Снова закружились картины прошлой жизни, и ему почудилось, будто он переживает их вновь и вновь, как это бывает с человеком в состоянии возбуждения, когда он видит сон, похожий на явь.

Но это была суровая явь.