Рассвет подкрался к дворцу тихо, будто боялся спугнуть последние мгновения прощания. Небо наливалось бледно-розовым, переходящим в золото, и первые лучи скользили по шпилям, по мозаичным плиткам, по статуям, которые за ночь успели покрыться росой. Воздух был прохладным, звенящим, и в нём чувствовалось что-то новое, словно мир, затаив дыхание, ждал, когда начнётся следующий отсчёт.

А в своих покоях Линна лежала в постели с открытыми глазами. Она не спала остаток ночи, а смотрела в потолок, слушала, как за окном шепчет ветер, ловила каждый звук — шаги в коридоре, тихий голос стражника, скрип половиц. И знала: в этот самый момент Алор говорит с королём, закрывает последнюю страницу той истории, где он был её телохранителем.

— Ты исполнил клятву, — произнёс Велдор, и голос его звучал не как приговор, а как освобождение. — Твой долг перед нами закрыт. Ты защитил то, что было доверено, и сделал это не ради наград, а потому что таков твой путь.

Алор склонил голову не в поклоне, а в признательности.

— Спасибо, что позволили мне быть здесь, — тихо ответил он. — И спасибо, что не стали просить остаться. Ну… и не казнили меня в своё время, и не отдали в цирк, — пошутил он, и в этой шутке была не дерзость, а лёгкая, горьковатая благодарность за то, что его когда-то не сломали.

Король едва заметно улыбнулся с той тихой гордостью, которую испытывают, когда отпускают того, кто стал за короткое время дорог.

— Я не стану просить, — сказал он твёрдо, но мягко. — Потому что знаю: если ты останешься не по своей воле, ты перестанешь быть тем, кем ты есть. А я видел тебя в деле. Этого достаточно. Пусть твой долг теперь будет там, где твоё сердце. И я не стану спрашивать, куда ты пойдёшь.

Алор не стал ничего отвечать и даже не кивнул. Просто принял эти слова короля как дар — не громкий, не блестящий, но самый ценный: право уйти, не чувствуя себя предателем.

Он покинул дворец, не оглядываясь. У ворот стражники почтительно расступились, капитан гвардейцев хлопнул его по плечу и пожелал доброй дороги. Алор поднял взгляд к небу, где звёзды уже растворялись в свете нового дня, теряя свою ночную силу. Он не оглядывался на дворец, не искал в окнах знакомый силуэт. Он знал: если увидит её, даже на мгновение, вся его решимость рассыплется, как песок под ветром.

— Пора, — сказал он, и рихтэны, ждавшие чуть поодаль, кивнули, понимая без слов.

Но они не стали взмывать в небо. Вместо этого парни пошли рядом с Алором по узкой тропе, петлявшей между кипарисами, вниз, к реке, туда, где в гроте был корабль.

А Линна всё лежала в своей постели, теперь уже зажмурившись, сжав в пальцах край одеяла, как будто это могло удержать её от того, чтобы вскочить, выбежать, догнать. Она надеялась, что он зайдёт к ней. Тихо постучит, войдёт, скажет хоть слово, хоть «прощай», хоть «я должен», хоть «я вернусь». Или вовсе ничего не скажет, просто встанет у двери, посмотрит на неё, и она поймёт: он остаётся.

Но была тишина. Только где-то далеко пропел петух, да скрипнула дверь в коридоре. И эта тишина была громче любого крика.

Линна лежала так до тех пор, пока к ней не пришли фрейлины вместе с мадам Бёрн, чтобы подготовить её к утреннему туалету. Они вошли, болтая, перешёптываясь, обсуждая, кто из гостей уехал, кто задержался, какие ленты лучше подойдут к её платью для прощального завтрака.

— Ваше Высочество, вы сегодня такая бледная! Может, чаю с мёдом? Или лучше сразу с капелькой настойки? Говорят, после бала все принцессы немного… не в себе, — щебетала одна из фрейлин, ловко расправляя складки на платье.

Мадам Бёрн окинула Линну строгим взглядом, но в нём было не осуждение, а забота, такая, какая бывает у тех, кто привык скрывать чувства за строгостью.

— Не волнуйтесь, Ваше Высочество, — тихо сказала она, наклоняясь ближе, чтобы застегнуть брошь. — День будет хлопотным, но вы справитесь.

И именно от неё, Линна и узнала правду, не сразу, не в лоб, а между делом, когда речь зашла о том, кого сегодня стоит ожидать на завтраке.

— Алор покинул дворец, — спокойно произнесла мадам Бёрн, будто это была самая обычная новость, вроде погоды или меню. — Его провожают рихтэны. Теперь вас незачем охранять так тщательно: угроза миновала, а ваш телохранитель исполнил свой долг.

Слова прозвучали буднично, но ударили точно в сердце. Линна почувствовала, как у неё похолодели пальцы, а в горле встал ком, который она не могла проглотить.

— Он… ушёл? — переспросила она, и голос её прозвучал слишком ровно, слишком тихо, будто она боялась, что если скажет громче, то заплачет.

— Да, Ваше Высочество. Час назад.

Фрейлины продолжали суетиться, не замечая, как побледнела принцесса, как она вцепилась пальцами в ткань платья, будто искала опору в чём-то материальном, в чём-то, что не могло исчезнуть.

«Час назад».

Не на рассвете, как он говорил, а всего лишь «час назад». И даже не зашёл к ней.

Линна кивнула, не глядя ни на кого.

— Хорошо, — прошептала она, а потом чуть громче: — Хорошо. Значит, сегодня мы будем с гостями и прощаться с теми, кто уезжает.

Мадам Бёрн на мгновение задержала взгляд на её лице, будто хотела что-то добавить, но не стала. Просто наклонила голову в едва заметном кивке и отошла, давая фрейлинам закончить сборы.

Когда дверь за ними закрылась, Линна наконец позволила себе выдохнуть. Она подошла к окну и распахнула створки. Утренний, свежий воздух ворвался в комнату, и она посмотрела вдаль. Где-то там, за горизонтом, улетал её Алор. Её несбыточная мечта, та, что вспыхнула так ярко, что ослепила, и погасла так быстро, что оставила после себя не пустоту, а шрам, который будет напоминать о себе каждый раз, когда она поднимет голову к небу.

Он был первым мужчиной, который подарил ей ошеломляющий поцелуй, такой, от которого мир на мгновение перестал существовать, остались только его руки, его голос, его дыхание. Он был первым, в кого она влюбилась, познав это чувство не как лёгкое волнение, а как бездну, в которую хочется падать снова и снова. И теперь эта бездна стала частью её: не грузом, но опытом, не раной, а силой, которую она научится использовать.

Она постояла у окна ещё минуту, позволяя ветру остудить горячие щёки, а потом закрыла створки, и покинула покои.

А во дворце жизнь текла по-прежнему, но словно в замедленном ритме. Кто-то из гостей всё ещё нежился в постели, отходя после бала, а кто-то уже вовсю бодрствовал. Линна же брела по залам, механически отвечая на поклоны, принимая благодарности, прощаясь с теми, кто уезжал. Её движения были плавными, лицо спокойным, и никто не догадался бы, что внутри неё всё дрожит, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Она кивала, улыбалась, говорила нужные слова, но делала это так, словно наблюдала за собой со стороны, будто настоящая Линна осталась где-то в саду, в той зелёной нише, где ещё пахло ночными цветами и его запахом.

Принц Фэррис пытался подойти к ней несколько раз, но она каждый раз находила предлог ускользнуть: то вспомнила о забытом письме, то о том, что мадам Бёрн ждёт её в гардеробной, то еще много причин лишь бы не оставаться с ним наедине.

Наконец, когда коридор стал свободнее, а голоса в дальнем зале затихли, Линна тихо выскользнула через боковую дверь, миновала сад, где фонарики уже погасли, и дошла до маленькой беседки, увитой плющом. Здесь её никто не мог увидеть: ни фрейлины, ни зоркое око мадам Бёрн. Плющ сплетался над крышей, образуя зелёный купол, и внутри было полутемно, прохладно, и пахло влажной землёй и старыми листьями.

Она села на скамью, опустила голову, и плечи её наконец дрогнули. Слезы пришли не сразу, сначала было только оцепенение, а потом, когда оно растаяло, нахлынула боль, такая острая, что Линна прижала руку к груди, будто хотела удержать сердце, которое рвалось вслед за ним.

— Я справлюсь, — шептала она сквозь слёзы, будто убеждая не мир, а себя. — Я останусь здесь. Я буду хорошей наследницей. Я буду улыбаться, принимать решения, слушать доклады, устраивать приёмы… и никто не узнает, что каждый раз, глядя на небо, я буду искать его след.

Ветер шевельнул плющ, и несколько листьев тихо упали на скамью. Где-то неподалёку пропела птица — весело, беззаботно, так, будто в мире не было никакой боли, никакого прощания, никакого разбитого сердца.

Линна глубоко вздохнула, вытерла слёзы рукавом и подняла голову. Солнце уже стояло высоко, заливая сад золотым светом, и даже беседка не могла спрятать этот свет. Он проникал сквозь листву, ложился пятнами на доски, на её платье, на её руки. И в этом свете было что-то упрямое, что-то жизнеутверждающее, будто мир говорил: «День продолжается. Даже если тебе больно, день продолжается».

— Ладно, — тихо сказала она, выпрямляясь и расправляя плечи. — День продолжается.

Она встала, отряхнула платье, пригладила волосы и вышла из беседки. Плющ сомкнулся за её спиной, скрывая то место, где она позволила себе быть слабой. Теперь она снова была принцессой и не потому, что хотела казаться, а потому, что знала: это тоже часть её силы.

* * *

Линна шла по аллее в сторону дворца, рассеянно касаясь пальцами прохладных листьев, и вдруг услышала тихие всхлипы, будто кто-то пытался плакать беззвучно, но не получалось. Звук царапнул по сердцу, и она замерла, прислушиваясь.

Она пошла на звук, раздвинула густые лианы, и перед ней открылась маленькая ниша, скрытая от чужих глаз: старая каменная скамья, плющ, цепляющийся за стену, и на скамье сгорбившаяся фигурка.

Это была Изабель. Её мягкие каштановые волосы рассыпались по плечам, карие глаза покраснели от слёз, а в каждом движении сквозила такая беззащитная усталость, что у принцессы сжалось сердце.

Линна невольно вспомнила, как всё начиналось. Ей было шестнадцать, когда к ней привели Изабель — милую, спокойную, образованную молодую женщину тридцати лет. Она была не красавицей, но в ней было что-то, что притягивало взгляд. Изабель была средней дочерью графа Линдона, из старинного, но обедневшего аристократического рода. Изабель выдали замуж совсем юной, но она рано стала вдовой. При этом она была не просто воспитанной, она была тонко чувствующей, тактичной, остроумной и, к удивлению, многих, искренне любила шахматы.

Линне она нравилась. Но в те годы сама Линна была вздорной, взбалмошной, жила порывами и капризами. Ей хотелось шумных игр, весёлых сплетен, беготни по коридорам с фрейлинами. Изабель не вписывалась в этот вихрь: она не бегала, не смеялась над пустяками, не пыталась угодить любой ценой. И вскоре мадам Бёрн вместе с советником Грачем решили, что Изабель не справляется с ролью фрейлины принцессы и не вписывается в её круг.

Вместо неё назначили яркую, весёлую, молодую Милену — дочь придворного лекаря. Она была как вспышка: шумная, живая, дерзкая. Линна с ней не поладила сразу, но Милене это было безразлично: её манил не круг принцессы, а сам король. А король в тот момент был увлечён Изабель и их тихими, спокойными вечерами. Их всё чаще видели вместе. И многие отметили, что король был спокоен и даже счастлив.

Линна не раз замечала, как теплеют его глаза, когда он смотрит на Изабель. В них появлялось что-то редкое — покой, будто после долгих штормов он наконец нашёл тихую гавань. И в эти моменты она думала: «Вот оно. Вот то, что ему нужно».

Но потом вмешалась Милена, а когда почувствовала, что теряет своё влияние на короля, то начала действовать тоньше. Она не ссорилась с Изабель, напротив — была с ней мила, учтива и даже приветлива. Но в этой учтивости звенело что-то острое, как лезвие под шёлком. Линна видела, как Милена наращивает своё влияние на отца, как ловко подбрасывает ему сомнения, как будто между делом замечает: «Ах, Ваше Величество, Изабель такая тихая… А вдруг ей нечего сказать? Вдруг она просто умеет молчать?» И видела печальный взгляд Изабель, который та тут же прятала, будто стыдилась самой своей грусти.

Но Линна никогда не вмешивалась. Считала, что это папины дела, его сердце, его выбор. Пусть разбирается сам со своими фаворитками. Но со вчерашней ночи в принцессе что-то изменилось.

— Изабель? Что случилось? — спросила она, останавливаясь перед скамьёй.

Та вздрогнула, торопливо вытерла глаза и попыталась улыбнуться, но вышло жалко, натянуто.

— Ничего, Ваше Высочество. Просто… погода сегодня такая… грустная.

Линна прищурилась. Она слишком хорошо знала этот взгляд, когда пытаются спрятать боль за пустяками.

— Тебя Милена обидела?

— О, нет, что вы! — засуетилась Изабель, но голос дрогнул.

— Тогда почему ты плачешь? — Линна шагнула ближе, вгляделась внимательнее… и вдруг заметила: ладонь Изабель непроизвольно прижата к животу, чуть ниже талии. Жест был почти незаметен, но Линна его знала, она видела у женщин двора, которые носили под сердцем новую жизнь.

Внутри всё замерло, а потом забилось быстрее.

— Ты беременна, — тихо сказала Линна, не спрашивая, а утверждая. И села рядом с ней на скамью, так близко, что их плечи почти касались.

Изабель побледнела, потом покраснела, и слёзы хлынули с новой силой.

— Да, — прошептала она. — Ваше Высочество, простите меня… Я не хотела… Я не планировала…

— А папа? Он знает?

Изабель покачала головой, и в этом жесте было столько страха и стыда, что Линна вдруг почувствовала, как у неё самой сжимается сердце.

— Он не знает. И я боюсь ему сказать. Он… он добрый, но я всего лишь его фаворитка. А он — король. Я не могу требовать…

— Не можешь требовать, — перебила Линна и вдруг улыбнулась так, как умела только она — с твёрдым намерением всё исправить. — Но я могу. Папочка женится на тебе. Вот увидишь. И ты ведь знаешь, что отец не разделяет терранцев на сословия, когда дело касается истинных чувств. По его рассказам, моя мама была дочерью придворного астролога, а не урождённой королевой. Наверное, поэтому я люблю звёзды, — пробормотала она, на миг поднимая взгляд к небу, где сейчас, среди бела дня, ни одной не было видно, но Линна будто всё равно их чувствовала, знала, что они там, за пеленой облаков. — Они у меня в крови, как и вера в то, что любовь важнее титулов.

Изабель подняла на неё полные слёз глаза и в них плескались одновременно страх и робкая, почти стыдливая надежда, словно ей было неловко принимать такую смелость из чужих рук.

— Ваше Высочество, вы не можете требовать от короля… это не по правилам…

— Могу, — уверенно кивнула Линна, разглядывая Изабель с неожиданной теплотой, в которой не было ни высокомерия, ни снисхождения, а только искреннее расположение. — Я его дочь, и он меня послушает. К тому же… ты мне нравишься. Ты тихая, милая, добрая, умная. И ты любишь папочку. А он тебя. Я это вижу. Думаешь, я не замечала, как он смотрит на тебя? Как он счастлив рядом с тобой?

Линна чуть наклонила голову, вспоминая все свои наблюдения, как отец едва заметно улыбается, когда Изабель тихо ставит перед ним чашку чая, как он задерживает взгляд на её лице, будто старается запомнить каждую черту, как в его голосе появляется мягкость, какой не бывает ни с кем другим. Она даже делала короткие записи в маленьком дневнике, чтобы не забыть эти мгновения, не потерять нить своих выводов.

— Всё вижу, всё подмечаю, — улыбнулась Линна, и в этой улыбке было что-то почти озорное, как у той шестнадцатилетней девчонки, которой она когда-то была, только теперь за этим озорством стояла взрослая решимость. — Так что будешь моей мачехой. Неплохо, да?

Изабель всхлипнула, но уже не от страха, а от надежды, робкой, дрожащей, как огонёк на ветру, который вот-вот погаснет, если дунет слишком резкий порыв. Но сейчас ветра не было. Вокруг стояла тишина, укрытая лианами, спрятанная от чужих глаз, и в этой тишине слова Линны звучали особенно громко и правдиво.

— На каком ты сроке?

— Уже два месяца.

— И ты молчала?! — Линна всплеснула руками. — Изабель, ну как же так!

— Я боялась сказать. И боюсь, что будет со мной и с ребёнком, если узнает Милена.

Линна сощурилась, и в её взгляде мелькнуло что-то хищное, решительное.

— Ну эту интриганку я возьму на себя, — решительно заявила она, и в голосе её зазвенела сталь, которой раньше не было. — А ты к лекарю обращалась?

— Что вы… нет. Я к знакомой повитухе ходила, она же и знахарка. Я не могла обратиться к придворному лекарю. Слухи бы мгновенно распространились.

— Да-а-а… — протянула Линна, — ты права. И что она сказала?

Изабель чуть улыбнулась сквозь слёзы, и в этой улыбке было столько облегчения, что она казалась почти невесомой, будто с плеч свалился тяжёлый груз, который она носила слишком долго.

— Срок небольшой, но повитуха сказала, что беременность протекает хорошо. И… и у меня по всем приметам, предсказаниям и гаданиям будет сын, — тихо добавила она нежно улыбаясь.

— Но как же папочка-то не догадался о твоём положении за эти два месяца? — искренне удивилась Линна, и нахмурившись так, будто в этом недосмотре была какая-то несправедливость, почти обида за Изабель.

— У меня не видно ещё живота, и не мутило, я чувствовала себя прекрасно и сейчас тоже. Но месяц спустя я начала подозревать… А потом Милена завладела вниманием короля, а я… я поняла причину своего состояния и так была испугана, что ушла в себя. Потом король был занят делами, появился ваш телохранитель, рихтэны, бал, гости… В общем, не только меня забыл король, но и Милену. И мне это было на руку, за это время я успела сходить к знакомой повитухе. И вот… пошёл третий месяц. Скоро будет виден живот, и тогда уже ничего не скроешь.

Линна на мгновение замерла. Потом её лицо озарилось такой яркой, почти детской радостью, что даже тени вокруг будто отступили.

— Боги! Да это же чудесно! — воскликнула она и, не сдержавшись, обняла Изабель. — У меня будет братик! У папочки — наследник трона, Велдор Четвёртый! Ты станешь королевой, папа будет любим, и у него наконец начнётся новая жизнь! А я… а я свободна!

Она вскочила, захлопала в ладоши, закружилась на месте, и вдруг…

— Алор! — имя сорвалось с губ, как крик, как стон. Линна резко остановилась, её улыбка погасла, а глаза расширились от внезапного озарения. — Если папа женится на тебе, если у вас будет сын, то королевство теперь в надёжных руках… а я могу улететь с Алором! Я свободна! Династия Велдоров по мужской линии продолжается!

Она заметалась, под удивлённым и немного испуганным взглядом Изабель.

— Так, вытри слёзы. Никому ничего не говори, поняла? Ни слова, даже шёпотом. Если прознает Милена, она может всё испортить.

Изабель испуганно кивнула.

— Сейчас мне срочно кое-куда надо, а ты ничего не предпринимай до моего прихода. Запрись в своих покоях, не открывай никому. Жди меня. Я мигом.

— Но почему? — прошептала Изабель, вцепившись пальцами в складки платья.

— Потому что Милена способна на всё. А я не дам ей навредить ни тебе, ни малышу.

И с этими словами Линна сорвалась с места, как ураган. Она мчалась по тропинке, не замечая окриков стражников, не слыша их «Ваше Высочество, постойте!», не чувствуя, как ветки хлещут по лицу. Она бежала к реке, к гроту и молилась всем богам, чтобы он ещё не улетел. «Ну вдруг его что-то задержало, — шептала она на бегу. — Может, корабль требует ещё ремонта… Может, что-то сломалось… Может…»

Она бежала и улыбалась сквозь слёзы, потому что будущее вдруг стало не тёмной стеной, а дорогой, по которой можно идти. Будущий наследник меняет всё! Папа не один, королевство в надёжных руках, скоро родится принц. Изабель станет королевой… и тогда Линна сможет улететь с Алором. Что её держит в королевстве? Папочка будет слишком занят женой и сыном, радостью и всеми прочими делами. А если он от счастья решит, что ей тоже пора замуж?

Линна ускорилась и чуть не упала на крутом повороте, но удержалась, схватившись за ствол дерева, и наконец выскочила к берегу.

Там стояли парни и они смотрели в небо, и лица их были спокойными, но в этой тишине было что-то окончательное.

Линна замерла. Всё внутри оборвалось.

Опоздала.

От этого осознания она буквально осела на землю, прижалась спиной к камню и расплакалась — не тихо, не стыдливо, а горько, навзрыд, выпуская всю ту надежду, которая только что так ярко горела в груди.

Парни обернулись, подошли к ней. Рамэль присел рядом, Сэмэль опустился на колено.

— Он медлил, — тихо сказал Рамэль. — Мы это видели. Всё думал, что ты придёшь.

— Он улетел недавно, — добавил Вэллэн, глядя на неё с сочувствием.

— Но вот это он сказал передать тебе, — Кэйрон вытащил из кармана амулет на плетёном шнурке: небольшой кристалл в металлической оправе, переливающийся всеми оттенками синего.

Линна взяла его дрожащими пальцами, прижала к груди, и слёзы потекли снова.

— Мог бы и сам передать, — прошептала она, и голос её дрожал.

— Не мог, — тихо сказал Дарквен. — Ему тяжело далось решение улететь. Он нам всё рассказал.

— А ещё он нас наставлял за тобой присматривать, — улыбнулся Сэмэль, стараясь хоть немного её подбодрить. — А ты сюда одна прибежала, опять от своих сбежала.

— Мне теперь не требуется охрана, — машинально ответила Линна, подняла глаза на парней и вдруг поняла, что не хочет оставаться здесь, на этом берегу, где воздух пахнет водой и утратой.

— Ладно, полетели, — сказала она, поднимаясь и отряхивая платье.

Дарквен не стал спрашивать разрешения. Он просто поднял её на руки, расправил крылья, и они взмыли вверх. Линна не сопротивлялась, не спорила. Она прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза.

Во дворец они прилетели быстро. И, как только Линна оказалась на земле, она рванула к покоям Изабель. Теперь у неё была цель, чёткая и ясная: женить папочку на этой милой женщине, сделать всё, чтобы малыш родился здоровым, и выдворить из дворца интриганку Милену, а лучше выдать её замуж и отправить куда-нибудь подальше. Линна чувствовала каждой клеточкой: Милена не даст Изабель жизни, слишком уж она амбициозна и зла.

Теперь у принцессы было дело. Настоящее, важное, ради которого стоило сражаться и не унывать. Линна улыбнулась, и в этой улыбке не было ни прежней беззаботности, ни лёгкости, но была твёрдость, будто она наконец нашла точку опоры в мире, который только что качнулся и едва не сбросил её с ног.

Вбежав в покои Изабель, Линна тут же заперла дверь изнутри, словно этот простой жест мог удержать снаружи все интриги, сплетни и злые взгляды. Потом они сели рядышком на низкую кушетку, прижавшись плечами, и начали тихо переговариваться. Их шёпот был почти беззвучным, но в нём звучала решимость.

Они строили план: когда рассказать королю, как преподнести новость, чтобы она прозвучала не как признание в грехе, а как дар — как надежда, как продолжение династии. И главное — как скрыть всё от Милены и её шпионов. Ведь у Милены повсюду были глаза: в коридорах, на кухнях, у дверей покоев. Она умела узнавать новости раньше, чем их успевали произнести.

Линна могла, конечно, всё сразу выложить отцу. Но, зная его доброту и слабости, она прекрасно понимала: папочка проявит благосклонность к своей фаворитке, а та точно выкрутится, найдёт слова, чтобы всё перевернуть с ног на голову, и начнёт плести новые интриги — ещё тоньше, ещё опаснее.

«А чем я хуже?» — мысленно усмехнулась Линна, и в её груди шевельнулось что-то острое и азартное, словно в ней проснулась кровь предков, которые умели не только править, но и побеждать хитростью.

И у Линны созрел план. Простой, но эффективный. Она решила выдать замуж Милену за графа Бэливаля из Седьмого королевства — молодого, богатого, красивого, с пылким темпераментом, который как раз питал слабость к фаворитке короля и смотрел на неё влюблёнными глазами. Пусть эта страсть станет её судьбой, а не оружием против Изабель.

А дальше всё должно было пойти как по нотам. Линна устроит так, чтобы отец застал их вместе. Он побурчит, поорёт, подуется, а тут она со своей новостью про Изабель. И папочка будет счастлив: ведь он увидит, что его дочь добра и устраивает судьбы, даёт шанс всем. Да ещё и за Милену порадуется, что та удачно устроила свою жизнь.

С этого момента Линна никому не доверяла — ни фрейлинам, ни советникам, ни даже тем, кто годами клялся в преданности. Доверяла только Изабель, которую не отпускала от себя ни на шаг. Та теперь ходила рядом, тихая, напряжённая, но уже не такая испуганная, потому что рядом была Линна, а значит, кто-то держал щит над её головой.

И принцесса начала воплощать свой план в реальность пока гости не разъехались и граф Бэливаль не покинул дворец. Сначала — мелочи: она нарочно оставляла следы, будто Милена и граф встречались в оранжерее, в библиотеке, у западного входа. Потом подстроила так, что паж «случайно» увидел их вдвоём у фонтана и, разумеется, тут же разнёс новость по дворцу. Слухи — как вода: они сами находят дорогу, если дать им хоть маленькую щель.

Линна действовала осторожно, но уверенно, словно ткала невидимую сеть, где каждая нить была словом, взглядом, намёком. И в центре этой сети должна была оказаться правда — та самая, которую она собиралась преподнести отцу в нужный момент, когда он будет готов её услышать.

По вечерам, когда дворец затихал, а коридоры наполнялись тенями, Линна сидела у окна, смотрела на звёзды.

— Всё будет хорошо, — тихо шептала она, будто эти слова могли стать заклинанием, способным удержать мир на месте. — Я всё устрою. Изабель будет в безопасности. Малыш родится. А папа… папа будет счастлив. А я... я смогу путешествовать по миру, быть свободной. Родится наследник и я поеду к рихтэнам изучать их культуру и традиции. Напишу о них, как вижу я.

Линна мечтательно улыбалась и про себя думала об Алоре. Как он там? Что сейчас делает? Нашёл ли он тот туннель, который приведёт его домой?

А Изабель, сидевшая рядом, осторожно брала её за ладонь и сжимала её пальцы.

— Спасибо, Ваше Высочество, — шептала она.

— Не надо «высочества», — улыбнулась Линна. — Мы теперь семья. А в семье все равны.

Она поднялась, подошла к зеркалу, поправила прядь волос и расправила плечи. В её глазах уже не было растерянности, а только холодный, ясный свет решимости. Линна свято верила, что скоро наступит день, когда всё изменится и все будут счастливы.