Линна выбежала на веранду, и тёплый ночной воздух ударил ей в лицо, как пощёчина — не грубая, а отрезвляющая. Но опьянение было не от вина, а от того тихого стона, который она вырвала у него в зале, и теперь этот звук пульсировал в ней, как второе сердце.

Парк был залит мягким светом: разноцветные фонарики, развешанные между деревьями, превращали аллеи в сказочный коридор, где каждый поворот сулил что-то новое. Жёлтые, розовые, голубые огоньки дрожали среди листвы, и в их мерцании кусты живой изгороди казались не стенами, а занавесами, за которыми прятался другой мир — тихий, тёмный, принадлежащий только им двоим.

Линна подхватила подол платья и устремилась вглубь лабиринта, петляя между стрижеными стенами, мимо каменных скамей, мимо фонтанов, чья вода тихо журчала в темноте, будто тоже хранила чью-то тайну. Она бежала не от него — она бежала к нему, к тому месту, где они наконец останутся одни, где не будет ни Фэрриса с его кружевами, ни придворных с их шёпотом, ни долга, который стоял между ними, как стена.

Алор не отставал. Его шаги звучали за ней ровно, не ускоряясь и не замедляясь, будто он шёл по знакомой тропе, будто знал, куда она ведёт, и просто позволял ей думать, что это она выбирает направление. Но в том, как он двигался, в той тихой, почти хищной неотвратимости, с которой он следовал за ней по пятам, было что-то от охотника, который не торопится, потому что знает: добыча никуда не денется. И от этого знания у Линны по спине бежала горячая волна, и ноги несли её быстрее, и дыхание сбивалось, и сердце колотилось уже не от бега, а от предвкушения.

Она свернула за очередной поворот, и кусты сомкнулись вокруг неё, как зелёный шатёр: густые ветви, оплетённые лианами с мелкими белыми цветами, образовали нишу, скрытую от посторонних глаз. Линна остановилась, прижавшись спиной к прохладным листьям, и затаила дыхание.

Шаги. Ровные, тяжёлые, близкие.

Алор возник из полумрака так бесшумно, что она не успела бы отступить, даже если бы хотела. Он остановился в двух шагах, и в его глазах, тёмных от теней и от чего-то большего, горел огонь, который она разожгла в зале своими руками, своими прикосновениями, своей дерзостью. Он смотрел на неё, и в этом взгляде был не вопрос, а ответ, тот, который он так долго прятал за словами о долге и обязанности.

Линна схватила его за руку, утянула вглубь зелёной ниши и, встав на цыпочки, обвив его шею руками, впилась в его губы.

Первое прикосновение было жадным, неукротимым, будто она умирала от жажды и наконец нашла источник. Её губы распахнулись навстречу его губам, и она почувствовала, как он на мгновение застыл — всё его тело окаменело, будто каждый мускул разом превратился в сталь. Это была та секунда, когда он мог отстраниться, мог сказать «нет», мог вспомнить о долге, о корабле, о чёрной дыре, о мире, который ждал его за звёздами.

Но он не отстранился.

Его руки поднялись и легли на её талию — сначала легко, будто он боялся, что она рассыплется, как песчанный замок. А потом крепче. Гораздо крепче. Его пальцы впились в тонкую ткань платья, и Линна ощутила это давление всем телом, и от него у неё перехватило дыхание, а внутри что-то оборвалось, как натянутая струна.

Он ответил на поцелуй.

Не сразу, не плавно, а с тем глухим, низким звуком, который вырвался из его груди, — не стон, нет, скорее рык, подавленный, сжатый, вырвавшийся против его воли, как пламя сквозь трещины в камне. Его губы раскрылись, и его рот накрыл её рот с такой жадностью, что Линна на мгновение показалось, будто земля уходит из-под ног. Она вцепилась в его плечи, чтобы не упасть, и почувствовала, как его руки скользнули ниже, на бёдра, и притянули её к нему — тесно, без зазора, без воздуха, без расстояния. Его хвост оплёл её талию, прижимая её ещё крепче.

— Линна… — её имя слетело с его губ не как слово, а как вздох, как молитва, которую он повторял в темноте бессчётное количество раз и теперь наконец произнёс вслух. Она почувствовала его голос губами, потому что его рот всё ещё был на её губах, и от этого вибрация прошла по всему телу, как молнии.

Она ответила, не словами — она не могла говорить, потому что его поцелуй забирал у неё всё: дыхание, мысли, способность стоять. Её пальцы зарылись в его волосы, скользнули по затылку, и она потянула, и он наклонился к ней ещё ниже, и его губы стали жаднее, требовательнее, будто он искал в ней что-то, что мог найти только так.

Тихий стон сорвался с её губ — тонкий, дрожащий, и он поглотил его, не дал ему исчезнуть в темноте сада. Его язык коснулся её, и Линна задохнулась, и в этом вдохе было всё: вино, клубника, ночь и его запах, от которого кружилась голова сильнее, чем от любого напитка.

Он завёлся. Это было видно, это было ощутимо: его тело, секунду назад напряжённое, как пружина, начало двигаться — не суетливо, не торопливо, а с той медленной, тяжёлой неотвратимостью, от которой у Линны подкашивались колени. Его руки поднимались по её спине, и там, где они касались, ткань платья казалась не преградой, а дразнящей завесой, за которой горела кожа. Он гладил её по спине, по лопаткам, по шее, и каждое прикосновение было то крепче, то легче, будто он учился заново прикасаться к чему-то хрупкому и бесценному.

Линна таяла. Она чувствовала это физически: её тело становилось мягче, податливее, будто воск, поднесённый к огню. Его губы скользнули с её рта на щёку, на подбородок, на шею, и там, где они касались, кожа горела, будто он оставлял на ней невидимые следы, которые не смоет ни вода, ни время. Она запрокинула голову, подставляя ему горло, и тихий, почти беззвучный стон снова сорвался с её губ, и от этого звука его руки сжались на её талии так, что она почувствовала каждый палец.

— Ты… — прошептал он в её шею, и его дыхание было горячим, обжигающим, и от него по её коже бежали мурашки. — Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю, — прошептала она, и её голос был хриплым, дрожащим, но твёрдым. — Я целую тебя. Это единственное, что я понимаю сейчас и чего так долго хотела.

Он поднял голову и посмотрел на неё. В этом взгляде не было ни холода, ни маски, ни долгой тени долга. Был голод. Была нежность. Была боль. И было что-то ещё, что-то такое огромное, что не помещалось в слова, и поэтому он не говорил, а целовал снова, но на этот раз по-другому.

Его губы вернулись к её губам, но теперь в поцелуе не было жадности. Была нежность. Он целовал её медленно, будто запоминал каждый изгиб, каждый вдох, каждый удар её сердца, которое она чувствовала теперь не в груди, а где-то повсюду: в кончиках пальцев, в губах, в коленях, в том месте, где его ладонь лежала на её щеке, и от этого прикосновения хотелось плакать и смеяться одновременно.

«Я люблю его»

Линна распахнула глаза и увидела его лицо совсем близко, так близко, что могла рассмотреть каждую ресницу, радужку его красивых сапфировых глаз.

Его большой палец скользнул по её скуле, и от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения у Линны защипало в глазах.

— Не плачь, — тихо прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что она едва не сломалась.

— Я не плачу, — соврала она, и слеза скатилась по щеке прямо на его ладонь.

Он посмотрел на эту слезу, и в его глазах что-то дрогнуло. А потом он наклонился и поцеловал её так, будто это был последний поцелуй в его жизни. Так, будто за ним не будет ничего, кроме пустоты и звёзд, к которым он однажды вернётся. И от этого поцелуя Линна поняла всё, что он никогда не скажет: что он тоже любит её, что он не хочет уходить, что каждый день, каждый час, каждое мгновение рядом с ней было для него и раем, и пыткой.

И тогда поцелуй стал снова жадным, и его руки снова стали крепкими, и она снова растворилась в нём, и он в ней, и казалось, что весь мир сузился до этой ниши в лабиринте, до этих лиан с белыми цветами, до запаха земли и травы, до их дыхания, которое слилось в одно.

Его лоб прижался к её лбу, и они стояли так, дыша друг другом, и тишина парка была не тишиной, а музыкой, которую мог слышать только тот, кто стоял на краю чего-то огромного и необратимого.

— Я не могу, — прошептал он.

Эти три слова были произнесены не голосом, а чем-то более глубоким, чем голос. Не разумом, а волей. Воля, которая была сильнее желания, сильнее голода, сильнее этого поцелуя.

Он отстранился. Не резко, а медленно, будто каждое мгновение, на которое его губы отдалялись от её губ, стоило ему части жизни. Его руки первыми разжались на её талии, и она почувствовала холод там, где только что был жар. Потом его пальцы скользнули с её лица, и это было больнее, чем если бы он ударил.

Линна стояла перед ним, прижавшись спиной к кустам, с губами, которые горели от его поцелуев, с сердцем, которое билось так, будто хотело вырваться из груди и догнать его, и она смотрела на него, а он смотрел на неё, и между ними снова была пропасть, но теперь на дне этой пропасти горел огонь, и он освещал всё: и правду, и боль, и ту тонкую, дрожащую нить, которая всё ещё связывала их, хотя он только что попытался её оборвать.

— Почему? — прошептала она, и в этом «почему» не было ни злости, ни упрёка. Только боль. Чистая, прозрачная, без примеси.

— Потому что, если я не остановлюсь сейчас, я не остановлюсь никогда, — его голос был хриплым, надломленным, будто он только что прошёл через битву, в которой не было победителей. — Я не трону тебя, — тихо произнёс он, и голос его звучал твёрдо, но в нём слышалась такая боль, будто эти слова он выталкивал из самого сердца. — Ты чиста и невинна. Я не стану поддаваться порыву страсти ради одного этого желания. Я не хочу, чтобы ты однажды проснулась и поняла, что потеряла себя из-за меня.

Линна покачала головой, будто не хотела слышать этих слов, будто если она не будет их слушать, они перестанут быть правдой.

— Но я не потеряю себя! Я найду себя рядом с тобой!

— Линна ты так молода, так неопытна… Я не хочу делать тебя несчастной.

— Возьми меня с собой. Я хочу увидеть звёзды, космос, хочу с тобой летать. Я готова всё бросить и полететь с тобой. А ты не готов даже… дать мне шанс быть рядом, — голос Линны дрожал, но в нём уже не было мольбы, только упрямая, обжигающая решимость, которая рождается там, где кончается терпение. — Я не прошу тебя выбирать между долгом и мной. Я прошу просто… не отталкивать меня так, будто я лишняя тяжесть на твоих плечах.

Алор хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, тяжёлые и горькие, как пепел. Он смотрел на неё и видел, как в её глазах рушится целый мир — мир, в котором она верила, что достаточно просто быть нужной, чтобы её выбрали.

— Линна…

— Нет, дай мне сказать! — взмахнула она рукой, и слёзы лились по её щекам, но голос был твёрдым, звенящим, будто она сама себя держала на этом голосе, не давая упасть. — Я знаю, что ты боишься. Ты боишься, что если позволишь себе быть со мной, то потеряешь контроль, потеряешь себя, потеряешь путь домой. Но ты не думал о том, что, может быть, я и есть твой дом? Не стены, не корабль, не звёзды, к которым ты так стремишься… а я. Здесь. Сейчас. Рядом. Разве этого мало?

Алор сжал кулаки, и костяшки побелели. Ему хотелось шагнуть к ней, прижать к себе, спрятать её слёзы в своём плече, сказать: «Да, ты мой дом, ты всё», — и забыть про всё остальное. Но он знал: если он сейчас сделает этот шаг, он уже не сможет остановиться. И тогда рухнет не только его мир.

— Я не боюсьсебя потерять, — тихо, почти шёпотом, произнёс он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выковывал их из чего-то раскалённого и острого. — Я уже потерял. Потерял ту часть себя, которая могла бы спокойно уйти, не оглядываясь.

Он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы договорить то, что разрывало его изнутри.

— Твой долг, Линна, быть здесь, с твоим народом, в твоём королевстве, со своим отцом. Ты — единственная у него дочь и наследница. Что станет с ним, если ты уйдёшь? Что станет с королевством, если его сердце улетит вслед за звёздами? Они не поймут. Они не простят. Они скажут, что ты предала их ради чего-то, что им не дано увидеть.

Линна закусила губу, пытаясь удержать новый поток слёз, но они всё равно катились, и она не вытирала их, будто хотела, чтобы он видел, как ей больно.

— А кто я? — продолжил Алор, и в его голосе прозвучала такая горькая ирония, что Линна невольно вздрогнула. — Я даже не рихтэн. У меня нет ни титула, ни рода, ни герба в этом мире. Здесь у меня нет прошлого, которое я могу открыть этому миру, не вызвав страха. Да, у меня есть сила… но этого мало, чтобы стать тем, кто достоин стоять рядом с принцессой. Примет ли меня твой отец? Примет ли меня твой народ?

Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни высокомерия, ни самобичевания, только голая, неприкрытая правда.

— Ты думаешь, я не хочу этого? Ты думаешь, мне не хочется схватить тебя, унести туда, где нет ни королей, ни церемоний, ни взглядов, которые режут, как ножи? Хочу. Каждый день. Каждую ночь. Но я смотрю на тебя и понимаю: ты не создана для тени. Ты создана для света. Для того, чтобы на тебя смотрели и восхищались. Чтобы твой отец мог гордиться, а народ — верить, что у них есть будущее. И я не хочу, чтобы ты однажды посмотрела на меня и сказала: «Из-за тебя я потеряла всё». Нет, Линна. Я не возьму тебя собой в неизвестность. Твой мир — здесь. Здесь твой дом, твой народ, твой отец, которому ты нужна.

Линна шагнула ближе, будто хотела прорваться сквозь ту невидимую стену, которую он сам между ними воздвиг. Её пальцы дрожали, но она не прятала рук, напротив, тянулась к нему, как тянутся к огню в ледяной темноте.

— Пройдёт время, и ты забудешь меня, — продолжал Алор, не повышая голоса, но каждое слово падало в тишину, как камень в тёмную воду, и круги от них расходились по всему её существу. — Ведь я не знаю, Линна, куда я полечу. Не знаю, придётся ли мне нырнуть в тот чёрный туннель, и сколько времени будут длиться мои поиски и путешествие. Как течёт время… сколько световых лет придётся преодолеть.

Он стоял перед ней в полумраке, и фонарики, висевшие среди лиан, бросали на его лицо разноцветные блики, и в этом свете он выглядел так, будто держал на плечах целый мир и боялся пошевелиться, чтобы не уронить.

Линна закрыла глаза. Слёзы текли, но она не вытирала их. Она просто стояла и дышала, и в каждом вдохе был его запах, и от этого было только больнее.

— Ты хотя бы скажи мне, — прошептала она, не открывая глаз. — Скажи, что ты чувствуешь. Не «не могу», не «не должен». Просто… правду. Одну правду. Одну. За всё это время.

Тишина. Долгая, тяжёлая, будто весь парк замер, ожидая его ответа.

— Я люблю тебя, — произнёс он тихо, и эти слова прозвучали не как признание, а как выдох мужчины, который слишком долго задерживал дыхание и наконец отпустил его, будто боялся, что, если произнесёт их громче, они рассыплются, как пепел. — Вот правда. Одна правда. За всё время. И именно поэтому я не могу остаться.

Тишина, которая последовала за этими словами, была не пустой — она была густой, тяжёлой, как воздух перед грозой, и Линна чувствовала, как она давит на плечи, как она заполняет каждый уголок этой ниши в лабиринте, где они стояли, и некуда было деться ни от неё, ни от его взгляда, который был сейчас таким открытым, таким беззащитным, что больнее всего было не то, что он сказал, а то, как он на неё смотрел.

— Ты говоришь, что любишь меня, — прошептала Линна, и её голос стал тише, но от этого не слабее, скорее наоборот, в нём появилась та обнажённая, звенящая сила, которая бывает только у тех, кому больше нечего терять. — Но разве любовь — это когда ты решаешь за другого, что для него лучше? Разве любовь — это когда ты уходишь, даже не дав мне права выбрать? Ты говоришь «люблю» и тут же решаешь за нас двоих. А меня ты спросил, чего я хочу?

Алор сжал кулаки, и костяшки побелели. Он хотел бы солгать, хотел бы сказать: «Да, любовь именно такая», чтобы оправдать свою решимость, чтобы поставить точку, чтобы уйти и не оглядываться. Но не смог. Потому что она была права, и эта правда горела в нём сильнее, чем любое желание.

— Я готова всё бросить и полететь с тобой, — сказала Линна, и её голос не дрогнул, будто она произносила не дерзость, а самую простую, самую честную вещь на свете. — Да, я молода, мне всего восемнадцать. Но не думай, что я наивна и не понимаю, о чём говорю и какое принимаю решение. Я отдаю себе отчёт. Каждый день, каждый час, каждое мгновение, когда смотрю на тебя и думаю: вот он, вот тот, ради кого стоит рискнуть.

Она шагнула ближе, и фонарик над её головой мигнул, и в его свете её глаза блеснули не слезами, а чем-то более упрямым, более живым.

— Я люблю королевство, отца, народ, — продолжила она, и каждое слово звучало твёрже предыдущего. — Но иногда мне кажется, что я рождена для чего-то большего. Меня всегда тянуло в небо. Ещё до того, как ты появился, ещё до того, как я узнала, кто такие рихтэны и крылья и звёзды, я стояла на башне и смотрела вверх, и что-то звало меня, что-то, чему я не могла дать имя. А теперь я знаю имя. И ты его носишь.

Алор стоял неподвижно, будто каждое её слово вбивало в него гвоздь, и он боялся пошевелиться, чтобы не разорвать собственную кожу. Он смотрел на неё так, словно пытался запомнить каждую чёрточку, каждый отблеск фонариков в её глазах, каждую слезинку, что дрожала на ресницах, но не падала, будто и она держала их из последних сил, не желая плакать перед ним, не желая давать ему ещё один повод сказать «ты слишком молода».

— Думаешь, я хочу выйти замуж за Фэрриса или другого принца? — спросила она, и в её голосе мелькнула такая горечь, что Алор невольно вздрогнул. — Жить во дворцах, эти бесконечные церемонии, ритуалы, придворные, которые улыбаются тебе в лицо и шепчут за спиной? Сидеть на троне, вышивать гобелены, рожать наследников и делать вид, что мне достаточно этого? Я хочу свободы, Алор. Не трона, не короны, не шелков. Свободы. И ты единственный, кто может мне её дать.

Алор закрыл глаза. Ему хотелось сказать, что свобода — это не всегда полёт, что иногда свобода — это умение остаться там, где тебя любят, и не бежать от того, что тебя держит. Но он знал: она говорила не о бегстве. Она говорила о выборе. О праве выбирать, которое он забирал у неё каждый раз, когда говорил «я не могу» или «тебе лучше здесь». Ведь он тоже хотел свободы, и сделать свой выбор. Не за этим ли он летел на Аэлуру?

Он открыл глаза, взял её за плечи — мягко, но твёрдо, будто хотел удержать её на месте, чтобы она услышала каждое слово, которое он собирался произнести.

— Любовь, Линна, — это когда я не хочу, чтобы ты платила своей судьбой за моё желание держать тебя рядом, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни высокомерия, ни желания победить в споре, только горькая, выстраданная правда, которая досталась ему дорогой ценой. — Если я возьму тебя с собой, я украду у тебя трон. Украду у твоего отца дочь. Украду у твоего народа наследницу. И, может быть, сегодня, сейчас, в эту ночь, ты будешь счастлива. Может быть, ты будешь счастлива месяц, год, пять лет. Но однажды ты посмотришь на меня, и в твоих глазах я увижу не любовь, а вопрос: «А что, если бы я осталась?» Не упрёк, не злость — вопрос. Тихий, страшный, который ты будешь задавать себе каждый раз, когда увидишь звёзды, каждый раз, когда вспомнишь отца, каждый раз, когда не услышишь, как в твоём королевстве играют свадебный марш, но не для тебя. И этот вопрос убьёт меня. Медленнее, чем любой клинок. Потому что я буду знать, что это я вложил его тебе в душу.

Его руки дрожали на её плечах, и он не мог это скрыть — не от неё, которая чувствовала каждую вибрацию его пальцев, как чувствуют дрожь земли перед землетрясением.

— Ты говоришь, что хочешь свободы, — продолжил он тише, и голос его стал не жёстче, а мягче, и от этой мягкости было только больнее. — Но свобода — это не моя рука, которая тянет тебя за собой. Свобода — это когда ты выбираешь сама, без оглядки на меня, без оглядки на то, что я могу уйти. И если ты выберешь остаться — это тоже свобода. Не меньшая, чем полёт.

Линна покачала головой, и слёзы наконец упали — одна, вторая, третья, — тихие, без всхлипов, будто она уже перешагнула через ту черту, за которой плачут от бессилия, и теперь плакала от чего-то другого: от нежности, от усталости, от понимания, что он прав и неправ одновременно, и что в этом пространстве между его правотой и её правдой нет места, где они могли бы встретиться — не сейчас.

— Ты прячешься за моим будущим, — прошептала она, и в этих словах не было злости, только тихая, безжалостная ясность. — Ты говоришь «я боюсь за тебя», но на самом деле ты боишься за себя. Боишься, что если останешься, то уже не сможешь уйти. Боишься, что я окажусь сильнее твоего долга. И ты прав. Я окажусь. Потому что я уже сильнее. Я люблю тебя — и не боюсь этого. А ты боишься. И это единственная правда, которую ты не хочешь признать.

Алор разжал руки на её плечах и отступил на шаг, и в этом шаге была не победа, а сдача — не ей, а себе, тому в себе, что всё ещё пыталось держаться за «не могу», «не должен», «так правильно».

Он не ответил. Потому что она была права. И он это знал. И именно поэтому молчал.

Где-то в парке снова заухала сова, и Линна подумала, что эта птица единственная в этом саду, кто не врёт, не прячется и не боится. Просто живёт. Просто летает. Просто есть.

Линна опустила голову, и прядь волос упала ей на лицо, скрывая слёзы, но не могла скрыть дрожь в плечах. Она стояла перед ним, такая хрупкая и в то же время такая упрямая, что у него сжималось сердце, будто кто-то медленно скручивал его в тугой узел, и каждый виток отзывался болью.

— Я улетаю, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без надрыва, будто он уже тысячу раз отрепетировал эти слова в тишине своих ночей, чтобы не выдать, как тяжело их произносить. — Ты в безопасности, как и королевство. С вами рихтэны. Моя клятва твоему отцу выполнена.

Линна не вскрикнула, не заплакала, не бросилась к нему, не стала хватать за руки. Она просто кивнула, будто давно ждала этих слов.

— Когда?

— На рассвете. С королём я переговорю.

Алор посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни холодности, ни отстранённости, только горькая честность, от которой становилось не по себе, потому что она была слишком настоящей, слишком острой.

— Я не знаю, Линна, — тихо продолжил он. — Не знаю, в какой галактике нахожусь. Я провалился сквозь чёрную дыру, и если я полечу, то буду лететь вслепую, ориентируясь по звёздам, которых не узнаю. Может, я найду дорогу. А может, нет. И тогда те, кто ждёт меня там, за звёздами, так и будут стоять у порога, смотреть в небо и надеяться, что я вернусь. Они будут надеяться даже тогда, когда надежда уже станет болью.

— Тогда зачем? — прошептала она, и в этом вопросе не было упрёка, только искреннее, обнажённое непонимание, будто она пыталась разглядеть в его решении хоть крошечный просвет, куда могла бы проскользнуть её надежда.

— Потому что я должен попытаться, — ответил он, и каждое слово давалось ему тяжело, будто он выталкивал их из себя, преодолевая сопротивление собственной души. — Потому что там есть те, кто меня ждёт. Мои родные. Мой народ. И я не могу просто стереть их ожидание, как пыль с камня. Не имею права.

Он сделал паузу, подбирая слова, которые не ранили бы сильнее, чем уже ранило само прощание.

— Благодаря тебе я понял, что такое ответственность, долг, любовь. Ты научила меня видеть не только звёзды, но и тех, кто остаётся на земле. У каждого из нас есть бремя, от которого мы не можем отказаться. Моё — там. Твоё — здесь. Но нас разделяет космос и время.

Линна подняла на него глаза, и в них не было ни ненависти, ни обиды, только тихая, горькая ясность, будто она наконец увидела всё целиком, без прикрас.

— Ты хочешь сказать, что не обещаешь вернуться? — спросила она спокойно, почти буднично, будто речь шла не о её сердце, а о чём-то далёком и неважном.

— Я не стану этого обещать, — твёрдо произнёс он, глядя ей прямо в глаза, не прячась. — Потому что не знаю, как течёт время по ту сторону чёрной дыры. Может, для меня пройдут годы, а здесь минует мгновение. Или, наоборот. Я не хочу давать тебе надежду, которая станет пыткой, если я не вернусь.

Она кивнула, будто принимая не только его слова, но и эту жестокую честность как дар — пусть и горький.

— Хорошо, — прошептала она. — Тогда просто скажи ещё одно. Скажи, что я была для тебя не просто долгом. Не просто той, кого нужно было охранять. Скажи, что хоть что-то из того, что было, между нами, было настоящим.

Алор шагнул к ней, но остановился, не решаясь коснуться, будто боялся, что одно прикосновение сломает его решимость.

— Всё было настоящим, — тихо, но твёрдо сказал он. — Каждый взгляд, каждое слово, каждый миг, когда я стоял у твоей двери и слушал, как ты смеёшься. Всё. Даже то, что я сейчас ухожу. Это тоже настоящее. Не потому, что я не люблю тебя. А потому, что люблю. И хочу, чтобы ты была счастлива. Не завтра. Не когда-нибудь. А всегда.

Линна закрыла глаза, словно пытаясь удержать в памяти его голос, его взгляд, эту минуту, когда он был ещё здесь, ещё принадлежал ей хоть немного.

— Тогда лети, — прошептала она, открывая глаза и глядя на него без упрёка, без слёз, с той тихой силой, которая рождается только из настоящей любви. — Лети и найди свой путь. И если, когда-нибудь ты сможешь вернуться — я буду здесь. А если нет… я всё равно буду помнить. И буду жить. Не ради тебя. Ради себя. Но с тобой в сердце. Лети и найди дорогу домой. И все равно знай: я тебя не забуду. Никогда.

Алор медленно протянул руку и коснулся её волос, так легко, будто боялся спугнуть её силу, её решимость, её свет.

— Спасибо, — тихо сказал он. — За то, что ты не умоляла меня остаться. За то, что дала мне уйти, не превращая это в предательство.

Он наклонился, поцеловал её в лоб — легко, как дотронулся бы до чего-то священного, затем коснулся её щеки, провёл большим пальцем по скуле, и на мгновение они застыли так, будто время остановилось.

И отступил. Один шаг. Два. И каждый шаг был как рана.

А потом он развернулся и ушёл, растворяясь в предрассветной дымке, среди мерцающих фонариков, которые уже не казались волшебными — они просто освещали пустую аллею, по которой он уходил туда, где его ждали звёзды и долг.

Линна осталась одна. Прислонившись к кустам, с губами, которые всё ещё хранили вкус его поцелуя, и сердцем, которое только что научилось любить и потерять в один и тот же вечер.

Где-то в глубине парка заухала сова, и Линна слабо улыбнулась сквозь слёзы. Она не смотрела ему вслед. Она знала: если посмотрит, то не выдержит. Вместо этого она подняла голову к небу, где последние звёзды ещё не погасли, и прошептала в тишину:

— Лети. Пусть звёзды будут к тебе добры.

Линна вытерла щёки от слёз, расправила подол, пригладила волосы и пошла обратно, к свету, к музыке, к шуму бала, который даже не подозревал, что в его тёмном углу только что родилась и чуть не умерла целая вселенная.