Дни до бала и приезда знатных гостей промчались так стремительно, будто кто-то щёлкнул пальцами — и вот он, долгожданный день, ради которого Велдор Третий был готов перевернуть само небо, лишь бы оно сияло ярче обычного!

Король готовился к этому дню с размахом, достойным легенды: ему предстояло принять соседние королевства, и «не ударить в грязь лицом». Нет, Велдор хотел не просто «не ударить» — он хотел ослепить, ошеломить, заставить гостей потом годами рассказывать дома: «Ты не поверишь, что я видел!»

И дворец, повинуясь воле своего хозяина, расстался с привычной сдержанностью так решительно, будто стесняться ему было просто стыдно. Он надел свой самый роскошный наряд — да такой, что даже камни в стенах, казалось, засияли чуть ярче от гордости.

Тронный зал преобразился до неузнаваемости и теперь это было не просто место для церемоний, а настоящий гимн роскоши. Тяжёлые гобелены уступили место светлым полотнам с вышитыми созвездиями: казалось, кто-то аккуратно накинул на стены кусочек ночного неба, да так удачно, что звёзды будто подмигивали гостям. А в центре зала, там, где обычно проходили самые важные церемонии, расстелили огромный ковёр с узором, напоминавшим расправленные крылья. Словно дворец сам хотел сказать: «Сегодня здесь рады тем, кто умеет летать — и тем, кто просто умеет красиво стоять рядом».

В коридорах царила такая весёлая суматоха, что любой летописец, загляни он сюда, тут же бросил бы все хроники и начал сочинять балладу, да такую, чтобы её пели на всех пирах лет сто подряд.

Слуги носились туда-сюда с охапками цветов, таких пышных и душистых, что казалось, будто они не просто собрали букет, а прихватили с собой половину горного луга, да ещё и прихватили заодно пару бабочек и шмеля «для атмосферы».

Повара спорили о соусах с таким жаром, что даже кастрюли, казалось, слегка подрагивали от напряжения, а советник Грач, как всегда, ходил по залам, придирчиво щурясь, и время от времени бросал короткие, но ёмкие указания, от которых слуги не просто ускоряли шаг, а почти переходили на бег, стараясь одновременно не уронить цветы, не запутаться в шлейфах и не оказаться у Грача на пути второй раз.

А казначей, не отставая от короля ни на шаг, семенил следом, прижимая к груди гроссбух так, будто это был не учёт расходов, а священный артефакт, способный либо спасти, либо погубить королевство. Под мышкой у него торчала стопка счетов, а из глаз время от времени катились тихие слёзы — не от горя, а от священного ужаса перед итоговыми цифрами.

Его Величество, обойдя зал в последний раз, остановился посреди него, раскинул руки, будто хотел обнять всё это великолепие, и довольно произнёс:

— Вот теперь можно звать гостей. Пусть видят: Пятое королевство не просто живёт — оно празднует! И делает это так, что даже у времени от восторга перехватывает дыхание.

И, поправив мантию, чтобы складки легли идеально, как в лучших летописях, он гордо поднял голову. Корона сидела прямо, никуда не съезжая, и в её блеске отражался не только свет люстр, но и вся уверенность короля в том, что этот бал войдёт в историю.

К полудню начали прибывать гости, словно сама земля торопилась доставить их к этому великому дню. Правители из Третьего, Седьмого и Восьмого королевств прибыли лично — в сверкающих экипажах, под знамёнами своих домов, в окружении свиты, которая тянулась за ними, как шлейф из шёлка и стали. От остальных государств пожаловали послы и знатные вельможи, каждый в наряде, призванном не просто украсить бал, а рассказать целую историю о могуществе и славе своего двора.

Короли и королевы, принцы и принцессы, послы и советники стекались в Пятое королевство, как реки в море, и каждый приезд был маленьким спектаклем, поставленным с королевским размахом. Кто-то торжественно въезжал на коне, чеканя шаг по брусчатке так, будто каждый удар копыта должен был войти в летопись. Кто-то выходил из кареты с таким видом, будто только что спас мир по дороге и теперь снисходительно позволял себе немного отдохнуть среди простых смертных. А кто-то нарочно замедлял шаг, едва переступая порог, чтобы все успели его рассмотреть, оценить тяжесть драгоценных камней на груди и благородную строгость линий мантии.

Слуги, вышколенные до безупречности и одетые в ливреи Пятого королевства — глубокого сапфирового цвета с золотой каймой, — провожали гостей по анфиладам, где воздух уже звенел от предвкушения. Они вели их в роскошный зал, к столам, накрытым белоснежными скатертями, словно снежными полянами, и уставленным серебряной посудой, в которой отражались огни сотен свечей.

Во главе процессии шёл церемониймейстер — прямой, как шпага, и точный, как маятник часов. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, держался советник Грач, и в его взгляде читалось: ничто не ускользнёт, ничто не останется без внимания. Всё было под неусыпным контролем и даже само время, казалось, слушалось его тихих распоряжений.

— Вот это я понимаю, — тихо бормотал король, поправляя мантию. — Не просто гости. Это живая история, которая сама пришла к нам в гости. Пусть запомнят этот бал. Пусть рассказывают о нём внукам. Пусть даже немного завидуют, что не им довелось устроить такой праздник.

А зал между тем набирал силу: он наполнялся шёпотом шёлка, звоном украшений, сдержанными поклонами и многозначительными взглядами. Каждый новый гость добавлял в эту мозаику свой оттенок, свой цвет, свой вес, свою легенду. И теперь оставалось самое главное: не просто принять их, а показать, что Пятое королевство достойно стоять в одном ряду с великими державами и даже чуть впереди, потому что здесь умеют праздновать так, что само небо замирает от восторга.

Гости продолжали прибывать, и с каждым новым экипажем воздух в коридорах будто становился гуще от аромата духов, звона шпор и важности, которую все старательно демонстрировали. И вот, когда казалось, что зал уже полон блеска и титулов, у главных ворот раздался особенно торжественный звук труб — не громкий и грозный, а какой-то излишне мелодичный, будто музыканты пытались сыграть не сигнал, а романс.

Это прибыл принц Фэррис из Четвёртого королевства.

Он появился так, словно сам мир должен был на секунду замереть и восхититься: вышел из кареты, поправил плащ и тот взметнулся вокруг него облаком кружев, будто принц не из экипажа вышел, а вынырнул из шторма, который специально для него разыграли. Придворные дамы тут же переглянулись и едва слышно вздохнули: да, он был тем самым красавцем с аристократическим носом, о котором шептались в будуарах и из-за которого юные фрейлины роняли веера. А вот придворные советники, стоявшие чуть поодаль, тихо закатывали глаза, будто видели не принца, а особенно пышно украшенный фейерверк, который вот-вот грохнет и оставит после себя только запах гари и неловкость.

Костюм Фэрриса был настолько щедро усыпан кружевами, что казалось, будто он вышел не на приём, а на бал штормов и теперь ждал, когда ветер начнёт играть с его нарядом, как с парусами. Даже церемониймейстер, привыкший ко всяким причудам знати, на мгновение замер, будто пытался понять: это одежда или произведение искусства, которое вот-вот улетит?

А стоило принцу открыть рот, как всё встало на свои места.

— Принц Фэррис прибыл, — произнёс он, глядя не на собеседника, а чуть поверх его головы, будто обращался к невидимому летописцу, который должен был тут же всё записать золотыми чернилами. — И пусть этот бал станет достойным упоминания в хрониках. Пусть никто не скажет, что в этот день принц Фэррис был где-то не там или выглядел как-то не так.

Советник Грач, стоявший рядом, едва заметно поморщился, но тут же вернул лицу выражение каменной вежливости.

— Добро пожаловать, ваше высочество, — сдержанно произнёс он. — Мы счастливы видеть вас в Пятом королевстве.

Фэррис величественно кивнул, будто принимал не приветствие, а дань уважения от целого континента.

— Принц Фэррис слышит эти слова и ценит их, — продолжил он всё в том же тоне, будто его жизнь уже была летописью, которую все обязаны читать с благоговением. — И пусть все знают: сердце принца Фэрриса открыто для дружбы… и для великих дел. И, разумеется, для прекрасной принцессы Линны.

При этом взгляд его сам собой скользнул в сторону галереи, жадно выискивая объект своего обожания среди шёлков, перьев и сверкающих диадем. Казалось, даже его кружевной костюм чуть встрепенулся от волнения, будто и сам хотел поскорее увидеть ту, ради которой стоило надевать столько слоёв изысканной ткани.

А «объект обожания» в этот самый момент вовсе не блистал в центре зала и не принимал восторженных поклонов. Линна стояла в своих покоях перед зеркалом и придирчиво оглядывала своё платье и причёску, затем подмигнула отражению и, наконец, вышла в коридор. Её взгляд сам собой нашёл Алора. В чёрном камзоле, с серебряной вышивкой по краям и на воротнике, он выглядел безупречно и в то же время не как придворный, а как тот, кто привык стоять на границе света и тени. Серебряные нити лишь подчёркивали строгость линий, не смягчая их, а словно очерчивая силу.

Но главное — он не расстался с оружием даже ради бала. Клинок по-прежнему покоился в ножнах у бедра, а на запястье тускло поблёскивал тонкий браслет-клип с парой скрытых лезвий — вещь, о которой знали немногие. Это не было демонстрацией силы: Алор никогда не стремился кого-то напугать. Просто он твёрдо знал: в первую очередь он — телохранитель принцессы. И никакая торжественность, никакие шелка и золото не могли заставить его забыть об этом.

Он стоял чуть в стороне, в своей привычной позе — руки свободно опущены, плечи прямые, лицо спокойное, почти бесстрастное. Но стоило Линне подойти, как в его глазах мелькнуло то, что она научилась замечать только в последние дни: не просто внимание, а искреннее, тихое восхищение, будто в них на мгновение зажглись те самые звёзды, о которых он ей рассказывал.

— Ты прекрасна, — сказал Алор тихо, так, чтобы слышала только она.

Линна улыбнулась и в этой улыбке было не столько торжество, сколько облегчение: рядом был тот, кто видел не наряд, не титул, а её саму.

— Ты готова? — тихо спросил он, чуть склонив голову, и в его голосе не было ни давления, ни спешки, только спокойная уверенность, которая сама по себе уже была опорой.

Линна глубоко вздохнула, расправила плечи и попыталась улыбнуться и на этот раз улыбка вышла не натянутой, а почти настоящей.

— Готова, — ответила она, хотя внутри всё ещё подрагивало, как натянутая струна. — Или буду готова, когда ты будешь рядом.

Алор едва заметно кивнул — не как слуга, принимающий приказ, а как союзник, который слышит и принимает её слова.

— Тогда пойдём, — спокойно сказал он. — И помни: если станет слишком шумно или слишком ярко, просто посмотри на меня. Я буду там. Всегда.

И с этими словами он чуть отступил, освобождая ей путь, но оставаясь ровно на полшага впереди, так, чтобы в любой момент успеть прикрыть, если вдруг что-то пойдёт не так.

В сопровождении Алора и свиты из нарядных фрейлин, принцесса прошествовала по галерее, и услышала восхищённые перешёптывания, которые летели от группы к группе, смешиваясь с шорохом платьев и звоном украшений. Но Линна почти не слушала их: она чувствовала на себе не сотни взглядов, а один — тот, что принадлежал Алору.

Она появилась в пиршественном зале перед всеми гостями и на мгновение в зале будто стало тише. Её длинное платье струилось и переливалось, словно было соткано из сапфировых нитей, и выгодно подчёркивало её стройную фигуру. Тонкую талию охватывал золотой пояс, усеянный крупными рубинами, будто каплями застывшего огня. По всей ткани вился сложный узор из золотых нитей, а там, где ткань ложилась складками, разноцветными искорками вспыхивали разбросанные по поверхности бриллианты, словно кто-то рассыпал по платью осколки света.

Волосы её были уложены в сложную причёску: часть прядей оставили свободно виться у лица, чтобы смягчить торжественность, а в локоны вплели тонкие серебряные нити и крошечные жемчужины, будто сама луна поделилась с ней своим сиянием.

Принцесса мягко и грациозно прошла через зал к королевскому столу в сопровождении придворного советника и своего телохранителя. Она двигалась так, что каждый её шаг казался частью танца, и гости невольно задерживали дыхание, боясь пропустить хоть одно мгновение.

Линна села во главе стола, который стоял на небольшом возвышении рядом с отцом. Сам Велдор Третий сиял, словно начищенная монета: его роскошные одежды и тяжёлая мантия, расшитая гербами королевства, переливались в свете канделябров, а на груди сверкал орден Солнца — знак власти и чести. Он смотрел на дочь с гордостью, и в этом взгляде было что-то большее, чем родительское одобрение: он видел, как она выросла, и это наполняло его тихой, почти сокровенной радостью.

И когда все были в сборе, наступил тот самый час — час представить тех самых загадочных рихтэнов, о которых шептались в каждом уголке Тринадцати королевств. Церемониймейстер сделал шаг вперёд, и его голос, обычно сдержанный и ровный, вдруг обрёл торжественную глубину:

— Дамы и господа, позвольте представить почётных гостей этого вечера!

В зале воцарилась тишина — не та, что рождается из почтения, а та, что приходит от затаённого дыхания, от ожидания чего-то необыкновенного. Даже пламя свечей будто притихло, отбрасывая длинные, трепетные тени.

Двери в дальнем конце зала медленно распахнулись, и в проёме возникли фигуры, от которых у многих перехватило дух. Впереди шёл Дарквен — высокий, прямой, с той спокойной уверенностью, которая не нуждается в словах. Рядом с ним — Кэйрон: в его взгляде читалась не просто внимательность, а способность замечать то, что другие пропускали. Чуть позади, сохраняя ровный строй, следовали Рамэль, Сэмэль и Вэллэн.

Они вошли не спеша, без показной торжественности, но каждый их шаг отдавался в зале особой тишиной, будто само пространство уступало им дорогу. Их крылья, сложенные за спиной, не выглядели громоздкими: скорее, они казались продолжением их самих. При каждом движении ткань камзолов едва заметно колыхалась, и серебряные застёжки вспыхивали холодным огнём, подчёркивая сдержанную, но неоспоримую силу.

Все взгляды были устремлены на них — на эти крылья, на непринуждённую осанку, в которой чувствовалась не поза, а природная лёгкость. На то, как легко они шли, будто пол под ними был не камнем, а воздухом, и каждый их шаг звучал не стуком сапог, а шёпотом ветра.

Парадные камзолы из плотной ткани глубокого синего и угольно-чёрного цвета сидели на них безупречно. Серебряные застёжки и тонкие узоры на воротниках не кричали о богатстве — они рассказывали о достоинстве. В этом наряде чувствовалась сдержанная сила, как в лезвии клинка, который не выставляют напоказ, но знают, что он всегда готов защитить.

Гости замерли, боясь спугнуть момент. Кто-то невольно задержал дыхание, кто-то едва слышно прошептал: «Они… настоящие».

Дарквен остановился в нескольких шагах от королевского стола, слегка склонил голову — не в низком поклоне, а в жесте уважения. Его воины и друзья встали рядом, сохраняя тот же спокойный, собранный вид, будто даже в этом море взглядов они умели оставаться собой.

Велдор поднялся, и в его глазах вспыхнуло то самое тепло, которое бывает, когда сбывается нечто важное.

— Добро пожаловать, — произнёс он, и голос его прозвучал не как формальное приветствие, а как искреннее приглашение. — Сегодня этот зал — ваш дом. Пусть здесь не будет чужих. Пусть здесь будут только те, кто готов стоять плечом к плечу.

Дарквен снова чуть склонил голову, и на этот раз в его сдержанном кивке читалось: «Мы принимаем это приглашение. И будем достойны его».

Гости то и дело украдкой поглядывали в их сторону, перешёптывались, кивали друг другу, будто пытались разгадать секрет: как можно выглядеть так спокойно среди всего этого блеска, будто бал — не испытание, а просто ещё один день. Кто-то шептал, что рихтэны — легенда, ожившая на глазах у всех. Кто-то — что они предвестники перемен. А кто-то просто любовался тем, как Рамэль чуть склоняет голову, слушая чью-то речь, или как Сэмэль едва заметно улыбается, будто знает шутку, которую не стоит произносить вслух.

Линна краем глаза ловила эти взгляды, эти шёпоты, и вдруг поняла: они не просто украшают бал. Они — его сердце.

Она чуть наклонила голову, встречая взгляд отца, и едва заметно кивнула — не как послушная дочь, а как союзница, как та, кто готов разделить с ним этот день и всё, что он принесёт.

Когда все наконец собрались, и были усажены за столы с яствами, музыканты ударили в барабаны, трубы пропели торжественный аккорд, и Велдор поднял руку, призывая к тишине. Но тишина получилась не строгой, а какой-то предвкушающей, будто все в зале затаили дыхание не из почтения, а из любопытства: что же будет дальше?

— Сегодня мы не просто принимаем гостей, — произнёс король, и голос его звучал твёрдо, но тепло, как у терранца, который говорит не с толпой, а с друзьями. — Пусть каждый из вас почувствует себя дома. Пусть никто не боится сказать лишнее слово или рассмеяться слишком громко.

Он чуть наклонил голову, обводя взглядом зал, и на мгновение задержал его на почётном столе, стоявшем по левую руку от королевского возвышения. Там, в самом сердце торжества, сидели рихтэны — не как свита, не как охрана, а как важные гости, с которыми заключён союз. Дарквен сидел прямо, сдержанно, но без напряжения, будто сам воздух вокруг него был ему знаком. Рядом с ним Кэйрон, он не стремился быть в центре внимания, но в его внимательном взгляде было что-то такое, что заставляло собеседников невольно говорить правду. А поодаль, но так, чтобы в любой момент быть рядом, разместились Рамэль, Сэмэль, Вэллэн и Алор — они держались легко, почти непринуждённо, и всё же в этой лёгкости чувствовалась собранность тех, кто привык отвечать не только за себя.

— Многие из вас приехали сюда, чтобы своими глазами увидеть тех, о ком слагали легенды, — сказал Велдор оглядывая гостей из соседних королевств. — Рихтэны веками жили обособленно, храня свои традиции и свою свободу. Но времена меняются, и сила не в том, чтобы держаться особняком, а в том, чтобы знать, когда протянуть руку. Сегодня эта рука протянута нам. И мы принимаем её не как милость, а как честь.

В зале стало тише, будто даже воздух прислушался к этим словам.

— Я рад объявить, что между Пятым королевством и народом рихтэнов заключён союз, — чётко и ясно произнёс Велдор, и по залу прокатился сдержанный, но отчётливый шёпот, в котором смешались удивление, уважение и любопытство. — Это не просто договор о взаимной поддержке. Это обещание стоять плечом к плечу: когда над горами сгущается буря, когда тени становятся длиннее, когда тишина оказывается опаснее крика. Мы будем защищать друг друга. И вместе строить будущее, в котором крылья и короны служат одной цели — безопасности и процветанию наших народов.

Король сделал паузу, давая словам осесть, и затем чуть кивнул в сторону почётного стола.

— Сегодня я с гордостью представляю вам Дарквена и Кэйрона сыновей вождя рихтэнов, и их лучших воинов, которые уже доказали, что достойны вести за собой, и Алора, — того, кто умеет видеть то, что скрыто от других, и действовать там, где слова бессильны. Их присутствие здесь — знак доверия, знак того, что наши народы готовы идти одной дорогой.

Дарквен склонил голову в сдержанном, но значимом поклоне, остальные чуть приподнялись, не нарушая торжественности момента, но давая понять: они принимают эту честь и эту ответственность.

— Договор уже подписан, — добавил Велдор, и на стол рядом с ним слуги осторожно поставили ларец, а из него извлекли свиток, скреплённый двумя печатями: королевской и печатью рихтэнов — в виде крыла, очерченного молнией. — Пусть он станет не просто бумагой, а обещанием, которое мы будем держать каждый день.

Зал отозвался не бурными аплодисментами, а тишиной. Короли остальных королевств ещё не совсем понимали, зачем Велдору мир с диким народом.

— А теперь, — чуть мягче произнёс король, — давайте отложим церемонии и поднимем бокалы.

Музыканты снова заиграли и на этот раз не торжественные аккорды, а живую, тёплую мелодию, под которую хотелось улыбаться и разговаривать. Слуги начали подавать блюда, и зал постепенно наполнился звоном бокалов, смехом, оживлёнными разговорами.

Рихтэны за почётным столом держались с достоинством, но без высокомерия. И именно это, пожалуй, больше всего подкупало гостей, то, как естественно они заняли своё место рядом с королём, как будто всегда должны были сидеть здесь: не как подданные, не как чужаки, а как союзники, равные по чести и ответственности.

Но едва гости успели сделать первые тосты, как в воздухе повисло то самое любопытство, ради которого многие и приехали. Сначала осторожно, потом всё смелее, к рихтэнам потянулись вопросы. И вопросы сыпались один за другим, но они отвечали без суеты, не стараясь произвести впечатление, а просто делясь тем, что знали. И с каждым ответом зал будто становился чуть ближе: не к титулам и не к легендам, а к живым терранцам, у которых были свои страхи, свои правила и своя верность.

Линна наблюдала за этим, чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Это был не просто бал. Не просто союз. Это было начало чего-то большего, того, что нельзя записать на пергаменте и скрепить печатью. Того, что рождается в разговорах, в взглядах, в готовности услышать друг друга. Она поймала взгляд Алора, сидевшего рядом с Дарквеном, и чуть улыбнулась. Он едва заметно кивнул в ответ, как будто говорил: «Мы на правильном пути».

Разговоры не смолкали ни на мгновение. Короли и их советники, министры и посланники, задавали бесконечное число вопросов, будто хотели разгадать тайну рихтэнов, пока те ещё сидели здесь, доступные для взгляда и слова. Ведь по старым легендам рихтэны были народом загадочным: существами, что появляются из тумана и исчезают в нём же. А тут — ничего страшного: похожи на терранцев, ну и что, что с крыльями и хвостами, но вовсе не чудовища.

И терранцы вдруг осознали, что перед ними не чудовища из старых сказок, а народ — со своей мудростью, своей гордостью, своим пониманием чести. Они увидели, как Кэйрон сдержанно, но точно отвечает на сложные вопросы о горных тропах, как Рамэль шутит так, что смеются даже самые суровые лорды, как Дарквен слушает, прежде чем сказать, будто каждое слово для него — это не звук, а поступок.

— А ведь они совсем не такие, как писали в наших книгах, — тихо пробормотал один из советников. — Совсем не такие.

— В книгах вообще редко пишут правду, — хмыкнул рядом с ним старый маршал. — В книгах пишут страхи. А правда — вот она. Сидит, пьёт вино, говорит о ветре и звёздах и не пытается никого напугать.

И это было самое главное: рихтэны не пытались никого напугать. Они не выставляли напоказ свою силу, не смотрели свысока, не требовали поклонов. Они просто были собой и этого оказалось достаточно, чтобы старые страхи начали таять, как иней под первым лучом солнца. Даже самые упрямые скептики, те, кто всю жизнь считал рихтэнов дикарями, теперь ловили себя на мысли, что легенды, оказывается, умеют лгать. И что летописи, которые веками внушали: «Держись подальше», сегодня будто шептали уже другое: «Посмотри внимательнее. Здесь не чудовище. Здесь — союзник».

Велдор, наблюдая за этим тихим переворотом в умах гостей, едва заметно улыбался. Он знал: союзы заключаются не только печатями и пергаментами. Союзы рождаются там, где исчезает страх. Где вместо «чудовище» звучит «наш». Где вместо «бездна» — дорога, по которой можно пройти вместе. Теперь эти земли уже не были «бездной». Теперь они были частью общего мира — мира, где крылья и короны учились говорить на одном языке.

— Да ничего они и не дикие, — тихо переговаривались гости, склоняясь друг к другу над бокалами. — А очень даже образованные. Слыхал, Кэйрон свободно говорит на трёх диалектах северных земель? А Дарквен знает историю наших границ лучше, чем мой собственный архивариус.

Постепенно любопытство сменялось уважением, а уважение — расчётом. Третье, Седьмое и Восьмое королевства изъявили желание также заключить союз с рихтэнами. Их послы уже подходили к Дарквену и Кэйрону, осторожно, но настойчиво намекая, что подобный альянс мог бы укрепить и их рубежи, и торговые пути, и даже престиж дворов.

Собравшиеся великие короли и королевы, привыкшие взвешивать каждое слово, теперь всё чаще задумывались о перспективах. Вопросы становились глубже, тоньше, хитрее: о патрулях над горными перевалами, о возможности совместных экспедиций в забытые земли, о том, как сила крыльев может уравновесить тяжёлую поступь пехоты. Они спрашивали не из праздного интереса, а думая о выгоде этого союза и в каждом вопросе сквозило признание: рихтэны реальная, весомая сила.

Велдор сиял. Его глаза поблескивали лукаво, когда он поглядывал на соседей, замечая, как те невольно прикидывают, сколько таких союзников могло бы пройти по их землям, прикрывая их фланг. Он раздувался от гордости, но не выставлял её напоказ, скорее, носил как тёплый плащ, который греет только своего хозяина. И время от времени снова пускался в торжественные речи, напоминая собравшимся, что именно Пятое королевство стало тем мостом, что соединил два мира — земной и крылатый.

— Сегодня мы не просто свидетели истории, — говорил он, поднимая кубок, и зал затихал, ловя каждое слово. — Сегодня мы её творим. И пусть каждый из вас унесёт домой не только воспоминания о пире, но и понимание: сила — в единстве. А крылья и короны, если их соединить, способны защитить даже самые далёкие уголки наших земель.

Гости кивали, кто-то сдержанно, кто-то с воодушевлением, и в этих кивках уже чувствовалось согласие — не на бумаге, но в умах. Вспоминали воинствующего Морнтара и понимали причину, почему принц не был приглашён. Все уже давно знали, что старый и полоумный король Шестого королевства отдал правление королевством своему сыну и, если бы Велдор не заключил союз с рихтэнами, то многие бы согласились на союз с Шестым. Но, теперь глядя на крылатых воинов, многие взгляды правителей изменились.

Наконец, когда чаши опустели, а от выпитых напитков лица гостей порозовели и стали чуть менее строгими, когда вопросы по этикету и дипломатии постепенно сошли на нет, церемониймейстер вышел в центр зала и объявил:

— А теперь — танцы! Пусть музыка станет следующим языком, на котором мы все заговорим без титулов и печатей!

Оркестр тут же ударил в барабаны, трубы пропели лёгкий, зовущий мотив, и бальный зал будто встряхнулся, сбрасывая с себя тяжесть церемоний. Слуги распахнули высокие двери, и гости, уже не такие скованные, потянулись туда, где можно было просто двигаться, смеяться, кружиться в ритме, который не требовал ни отчётов, ни договоров.

Гости потянулись в бальный зал — кто-то стремился сразу окунуться в вихрь танцев, а кто-то предпочёл пойти в парк: пройтись по зелёным лабиринтам, где тени сплетались в причудливые узоры, или присесть на каменную скамью в тишине, чтобы перевести дух среди шелеста листвы и далёких отголосков музыки. Но все знали: главный восторг ещё впереди. Фейерверк, который должен был расцветить ночное небо огненными цветами, пока терпеливо ждал своего часа, а пока царствовали танцы — лёгкие, стремительные, полные предвкушения.

Принцесса Линна, едва успев перевести дыхание, вдруг оказалась в центре весёлого водоворота: её подруги-принцессы подхватили её под руки, поклонники обступили со всех сторон, и все разом заговорили, перебивая друг друга, предлагая провести первый танец именно с ними. В этом хоре голосов, сверкании драгоценностей и шуршании шёлковых юбок было что-то от праздничного вихря и Линна снова стала собой, той девушкой, что обожала танцы и флирт.

И тут, пробившись сквозь этот хоровод восхищённых взглядов и торопливых комплиментов, вперёд шагнул принц Фэррис. Он двигался с такой торжественной неспешностью, будто не шёл, а позировал для парадного портрета, который потом будут вешать в каждом зале королевства. Кружева на его камзоле взметнулись, словно собирались улететь, но Фэррис удержал их жестом, полным благородного достоинства.

— Принц Фэррис просит чести открыть бал танцем с прекрасной принцессой Линной, — провозгласил он, склоняясь в поклоне, который был одновременно и безупречно выверенным, и слегка перегруженным драматизмом.

Линна сделала лёгкий реверанс — не такой торжественный, как у Фэрриса, зато живой и естественный, — и протянула руку.

— С радостью, — сказала она с улыбкой, в которой было и вежливое согласие, и лёгкая искорка озорства. — Но предупреждаю: я не обещаю кружиться так, чтобы у всех закружилась голова.

Фэррис выпрямился, будто её слова были не шуткой, а высочайшим одобрением, и торжественно приложил руку к груди.

— О, прекрасная принцесса, даже если мир перестанет кружиться, я буду кружиться за двоих, — галантно ответил он, явно довольный тем, как эффектно прозвучали его слова.

Оркестр ударил по струнам, трубы пропели призывный мотив, и зал будто вздохнул от восторга. Фэррис повёл Линну в танце с такой серьёзностью, будто от каждого поворота зависела судьба союза королевств. Он старательно держал осанку, следил, чтобы кружева не мешали движению и время от времени бросал выразительные взгляды по сторонам, словно хотел, чтобы все запомнили: вот он, принц Фэррис, танцует с самой прекрасной принцессой вечера и в тайне надеялся, что с будущей супругой.