В четверг шёл дождь. Ресторан пах кофе и мокрой одеждой, даже белые цветы возле кассы выглядели утомлёнными.

Роман сидел у окна. Я подошла сама.

— У меня к вам предложение. Рабочее.

Он отложил телефон.

— Слушаю.

— Мне нужен человек, который посидит напротив, пока я записываю вступление. Разговаривать с микрофоном я разучилась.

— В номере будет гулко.

— Вот. Я знала, что вы начнёте с оборудования.

— Вообще-то я собирался начать с комнаты.

Мы попросили у администратора тихое помещение на час. Нам открыли маленькую библиотеку за холлом: два шкафа с детективами, шахматный стол и диван, слишком короткий для взрослого человека. За окном под карнизом барабанила вода.

Роман послушал, как звучит мой диктофон, потом предложил сесть лицом к книжному шкафу. Ноутбук я поставила на журнальный стол. Он устроился чуть сбоку, чтобы я могла смотреть на него поверх микрофона.

— Вы только не делайте понимающее лицо, — попросила я.

— Какое делать?

— Обычное.

— Это оно и есть.

— Тогда смотрите в книгу.

Он открыл детектив на первой попавшейся странице.

Я прочла вступление. На словах «повседневная жизнь района» Роман поморщился.

— Что?

— Здесь человека утопили в бассейне. Я к вам не отношусь.

Я отняла у него книгу. Он улыбнулся и сразу посерьёзнел.

— Расскажите мне, зачем вы принесли эти записи. Без текста.

— Чтобы люди послушали.

— Почему им должно быть интересно?

— Потому что мы живём в этих домах и не знаем, кто в них жил. Думаем, до нас здесь были просто старые обои.

Он кивнул на микрофон. Я увидела красный огонёк.

— Вы включили?

— Вы сами включили. Перед чтением. Не выключали.

Я вспомнила. С облегчением — и с каким-то необъяснимым раздражением, будто он поймал меня за занятием, которое я не разрешала себе всерьёз.

Мы записали ещё два варианта. В одном я засмеялась, в другом запнулась на собственной фамилии. Лучшим оказался кусок, который начался с вопроса о старых обоях.

Потом я дала ему послушать Виктора Ильича. Роман надел наушники, опёрся локтями на колени. Пока он слушал, я смотрела на его профиль. У переносицы залегла складка, губы двигались едва заметно: он словно повторял чужие слова.

— Вот тут можно вырезать, — сказала я, остановив запись. — Пауза слишком длинная.

— Почему?

— Он ищет фотографию. Слушатель этого не видит.

— Зато слышит, что человек не знает, как дальше говорить.

— Ему просто нужно было достать снимок.

Роман вернул наушники.

— Ты была там. Тебе виднее.

Он впервые сказал мне «ты». Так естественно, что я заметила только после того, как сама ответила:

— Вот именно.

Я выделила паузу и убрала. Запись стала ровнее. Виктор Ильич сообщил о смерти жены почти деловито, сразу вслед за смешной историей о шуме через стену.

Роман помолчал.

— Теперь он звучит так, будто заранее готовил рассказ.

— А до этого он звучал как человек, который забыл, зачем пришёл.

— Ты всё время его поправляешь.

— Это моя работа.

— Убирать ему воздух?

Я резко закрыла ноутбук.

— Не нужно рассказывать мне мою работу через час после знакомства с материалом.

Роман выпрямился. По лицу было видно, что он тоже рассердился, и я с неприятным удовольствием ждала: сейчас выдаст что-нибудь настоящее.

— Тогда зачем ты спросила?

— Я спросила, как звучит. Не просила оценивать, имею ли я право монтировать.

— Звучит хуже. Так достаточно по делу?

Я посмотрела на закрытую крышку.

Дождь за окном усилился, где-то в холле уронили поднос. Мне хотелось встать и уйти, унести свою работу от человека, которого всего четыре дня назад я вообще не знала.

Вместо этого я открыла ноутбук и вернула паузу.

Мы прослушали отрывок ещё раз. В тишине между словами слышалось, как Виктор Ильич распрямляет фотографию пальцем. Потом он говорил о жене.

Я выдохнула.

— Так лучше.

Роман ничего не ответил.

— Но «убирать воздух» — гадкая формулировка, — добавила я.

— Да. Хотел, чтобы ты согласилась.

Я взглянула на него. Он сказал это без улыбки.

— Мог просто ещё раз предложить послушать.

— Мог.

Мне впервые за много дней стало спокойно рядом с мужчиной, который со мной не соглашался.

Мы вернули ключ от библиотеки и вышли в холл. Дождь закончился, но по стёклам ещё ползли крупные капли. Роман держал мой диктофон, пока я убирала ноутбук. Я протянула руку, он сразу отдал, не проверяя, надёжно ли застёгнут чехол.

— Спасибо, — сказала я.

— За спор или за запись?

— За то, что оба закончились.

Он улыбнулся. Мы уже собирались разойтись, когда из библиотеки выглянула Нина. Она держала в руках наши забытые наушники.

— Роман, это ваше?

Он показал на меня. Я поблагодарила, взяла провод и вдруг заметила, как Нина посмотрела на нас обоих. В понедельник мы были знакомыми за игровым столом. Сегодня она застала нас выходящими из тихой комнаты, где мы провели полтора часа, и у неё появилось совершенно понятное объяснение.

— Хорошо отдыхаете, — сказала она.

Я могла бы поправить. Рассказать про работу. Отделить себя от мужчины, которого знала по инструкции мужа. Вместо этого улыбнулась, и Роман ничего не добавил.

Мы дошли до лестницы молча. Я думала о том, что только что согласилась выглядеть его женщиной перед посторонним человеком. Без фотографии, которую можно отправить Денису. Никто не просил меня это делать.

— Оля, — позвал он.

Я остановилась, услышав, как он впервые назвал меня Олей. С перехода на «ты» прошло не больше часа, но уменьшение имени оказалось гораздо заметнее.

— Что?

— Ты забыла файл сохранить на второй диск.

Я рассмеялась — слишком громко для его замечания.

— Господи. Я уже приготовилась.

— К чему?

— К чему-нибудь совсем другому.

Он посмотрел на меня, и я пожалела, что сказала. На секунду лицо у него стало таким открытым, что захотелось шагнуть ближе. Потом он отвёл взгляд к лестнице.

— Сохрани, — сказал он. — Хорошо получилось.

* * *

После обеда Ася прислала видео из общежития: её соседка пыталась вытащить из пододеяльника учебный штатив. Следом пришло сообщение от Лидии Павловны. Она спрашивала, вернусь ли я к её юбилею и можно ли заказать тот же торт, что в прошлом году.

Я позвонила ей. Не хотела начинать разговор в общем семейном чате, где рядом с фотографиями котлет уже стояло Денисово «Оля отдыхает, всем привет».

Свекровь выслушала меня молча. Потом спросила:

— Совсем расходитесь?

— Я так решила.

— Он мне сказал, у вас трудный период.

— У него была другая женщина.

— Он говорит, закончил.

Я закрыла глаза.

— Для меня этого недостаточно.

Лидия Павловна долго дышала в трубку. Я знала, как она сейчас сидит: прямо, с рукой на колене, словно ждёт врача.

— Я тебя всё равно жду, — сказала она наконец. — Торт сама закажу. Только не пропадай.

После звонка я сидела на кровати, прижимая телефон ко лбу. Мне хотелось сохранить хотя бы её. Не превратить девятнадцать лет в комнату, из которой меня вычеркнули вместе с мебелью.

До вечера оставалось несколько часов. Я переоделась в купальник, который привезла почти случайно, и пошла в маленький гостиничный бассейн. В буклете он выглядел безлюдным и огромным. На деле помещались четыре человека, если все заранее согласились двигаться в одну сторону.

У бортика сидела Нина. Она узнала меня, помахала, но разговаривать сразу не стала. Я спустилась по лестнице и отплыла к противоположной стене. Вода оказалась тёплой, пахла хлоркой. На второй дорожке мужчина плавал так сосредоточенно, будто от количества кругов зависела его квартальная премия.

Я пропустила его, поплыла медленно. Через несколько минут плечи перестали быть поднятыми к ушам. В воде никто не мог позвонить, спросить, где я, прислать фотографию. Телефон лежал в шкафчике, и расстояние до него измерялось не силой воли, а мокрыми ступнями и ключом на резинке.

Я перевернулась на спину. Надо мной белел потолок с одной тёмной полосой у вентиляции. В детстве я любила так лежать, пока мать не начинала звать к берегу. Потом плавала только вместе с Асей: держала доску, поправляла очки, стояла там, где дочь могла до меня допрыгнуть. Когда Ася выросла, я почему-то решила, что купальник нужен только в отпуске с мужем.

Мне стало обидно за все пропущенные бассейны. Не большая жизненная обида, которую можно предъявить за столом. Маленькая, смешная: я любила воду и годами забывала об этом между списком продуктов и чужими планами.

Нина подождала, пока я подплыву к бортику.

— Вы хорошо держитесь, — сказала она. — А я только так.

Она показала доску.

— Давно учитесь?

— Третий год. Андрей говорит, что пора уже. Я говорю: можешь начинать без меня.

Я улыбнулась.

Она попросила подержать доску, пока поправит шапочку. Я взяла. Нина отпустила бортик, не заметила этого сразу и несколько секунд простояла в воде, двигая ногами. Потом испугалась, схватилась обратно.

— Видели?

— Видела.

— Ему не говорите. Теперь весь отпуск будет заставлять.

Я вернула доску. Нина поплыла, осторожно толкая перед собой пенопласт. Я сделала ещё несколько кругов и вышла, когда руки начали приятно уставать.

В раздевалке две женщины обсуждали мужчину, который спорил в понедельник на викторине. Я поняла, что речь о Романе, по низкому голосу и шутке про неправильно угаданного актёра.

— Он женатый? — спросила одна.

— Не знаю. Видела с женщиной. Симпатичная, тёмненькая.

— Здесь все с женщинами. Даже мой.

Они засмеялись. Я стояла за открытой дверцей шкафчика, выжимала купальник и чувствовала себя одновременно польщённой и разоблачённой. Хотелось выйти, сказать что-нибудь так, чтобы они поняли: та самая женщина — я. Хотелось немедленно исчезнуть, пока не посмотрели и не решили, что ошиблись.

Я вытерлась, надела платье, прошла мимо. Женщины не обратили внимания. Одна искала крем, вторая пыталась вытряхнуть воду из уха. Их интерес давно переместился дальше, а я всё ещё несла на себе чужое «симпатичная», как украденную вещь.

* * *

В коридоре Роман разговаривал с администратором. Я увидела его раньше, чем он меня, и могла свернуть к лестнице. Вместо этого пошла прямо.

— Оля, — сказал он, оборачиваясь. — Ты откуда такая довольная?

Я едва не ответила, что вовсе не довольная.

— Из бассейна.

— А я там ни разу не был.

— Там мало места. Зато можно встретить человека, который считает себя торпедой.

Роман засмеялся. Администратор протянул ему бланк, он поблагодарил и сложил бумагу. Я успела увидеть слово «проживание» и вспомнила услышанный вчера разговор с Денисом. Он действительно остался. Но я не знала, какие условия они обсудили после тех слов.

— Продлеваешь? — спросила я.

— Уже продлил. Уточнял оплату.

— До какого числа?

— До четверга следующей недели.

Я кивнула. Меня должны были радовать дни, купленные уже не мужем. Вместо этого захотелось спросить, что именно он собирается успеть до четверга.

Роман заметил перемену лица.

— Что-то не так?

— Нет. Просто вспомнила про работу.

Он посмотрел на мокрую сумку у меня в руке.

— Помочь донести?

— Она лёгкая.

— Хорошо.

Мы пошли к лестнице. Он не взял сумку без разрешения, не предложил ещё раз. Такая мелочь, а я привыкла после отказа ещё несколько минут защищать его, объяснять, что действительно могу сама.

На площадке я остановилась перед зеркалом. Волосы высохли неровно, одна прядь торчала в сторону. Я пригладила её ладонью.

— Не помогает, — сказал Роман.

— Я вижу.

— Зато можно обвинить влажность.

Я посмотрела на него в отражении. Он стоял чуть позади, руки свободно опущены, рубашка смята на локтях. Ни цветка, ни подготовленной реплики. Мне захотелось, чтобы он подошёл ближе. Просто встал рядом, так, чтобы наши плечи оказались в одной узкой полосе зеркала.

Он шагнул. Не вплотную — чтобы пропустить мужчину, поднимавшегося по лестнице. Его ладонь на секунду коснулась моего локтя, и я почувствовала это даже через рукав.

— Ты замёрзла?

— Нет.

Я ответила слишком быстро. Роман убрал руку, но взгляд задержал. Я опустила глаза и увидела, что держу ручки сумки обеими руками, как школьница перед дверью кабинета.

В номере я долго не закрывала за собой дверь. Он уже ушёл по коридору, ничего больше не сказав. Я могла окликнуть, предложить чай, наконец произнести то, ради чего поехала сюда. Вместо этого закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Мне хотелось нравиться ему. Это желание было моим, даже если он получил подробную инструкцию, как его вызвать. От этого знание об обмане уже не защищало так хорошо, как в понедельник.

Я повесила купальник сушиться. Потом распустила волосы, пригладила их мокрыми пальцами и поставила телефон на стол экраном вверх.

* * *

Вечером мы встретились у бильярдного стола. Я сама предложила игру, когда Роман написал, свободна ли я после работы. Не хотелось опять сидеть напротив и ждать следующего вопроса. Хотелось делать что-то руками, двигаться, ошибаться в простых вещах, которые ничего обо мне не доказывали.

Он предупредил, что играет плохо. Я не поверила после викторины и напрасно: первый же шар улетел мимо, не задев ничего. Роман проводил его взглядом с таким обидчивым недоумением, что я засмеялась.

— Зато честно предупредил, — сказал он.

— Я буду хуже.

— Это не соревнование в обещаниях.

Мы играли почти час, путаясь в правилах и дважды заглядывая в инструкцию на стене. Я однажды забила шар и обрадовалась так, что ударилась локтем о стойку. Роман протянул руку, но я уже согнулась, прижимая локоть к животу.

— Больно?

— Нет, я так радуюсь.

Он рассмеялся и принёс из коридора бутылку холодной воды. Я приложила её к руке, сидя на высоком стуле. Роман присел рядом на подоконник. Из открытого окна тянуло влажной травой.

— Ты вчера уехала бы с мужем, если бы меня здесь не было? — спросил он.

Я перестала катать бутылку по локтю.

— Не знаю.

Он кивнул, будто ожидал другого, но счёл ответ допустимым.

— А ты хотел бы, чтобы я сказала «нет»?

— Хотел бы.

— Тогда нет.

Он не улыбнулся.

— Оля.

Я опустила бутылку.

— Я не собиралась возвращаться ещё до того, как приехала сюда. Это правда. Но вчера могла сесть в машину, потому что всё знакомо. Не потому, что передумала. Мне было бы легче до первого поворота, а дальше я снова сидела бы и молчала.

Роман посмотрел на свои руки.

— Понимаю.

— Ты после развода пытался вернуться?

Он ответил не сразу. Я услышала в соседнем помещении голоса, звон посуды, короткий смех. Отель жил вокруг нас, и это помогало не превращать разговор в исповедь.

— Один раз приехал забрать книги, — сказал Роман. — Остался чинить розетку. Потом мы поели. Я подумал, может, можно снова. А утром обнаружил, что всё так же злюсь из-за пустяков и жду, что она первая извинится за то, чего не делала.

— И уехал?

— Она попросила. Книги я так и не забрал. Потом передала через знакомых.

Я представила его на чужой кухне, с отвёрткой, которую удобно не убирать как можно дольше. В моей голове он до этого существовал либо за столиком ресторана, либо в чужой переписке. Было непривычно обнаружить прошлое, в котором меня совсем нет.

— Вы сейчас общаетесь?

— Поздравляем с днём рождения. Иногда по работе пересекаемся. Она фотографирует, я на тех же мероприятиях говорю лишнее в микрофон.

— Ты жалеешь?

Роман взглянул на меня.

— О разводе — нет. О том, как мы дошли до него, да.

Я кивнула. Он сказал это без попытки сделать бывшую жену виноватой, и мне стало одновременно легче и тревожнее. Хороший ответ ничего не доказывал. Но я уже устала искать доказательства в каждом слове.

— У меня смешная мысль, — сказала я. — Я всё время считаю, что девятнадцать лет пропали. Потом Ася звонит и спрашивает, какой порошок покупать. И я понимаю, что она никуда не пропала. Я тоже. Просто мне пока трудно представить себя без этой квартиры и Денисовой куртки в прихожей.

— Куртка наверняка очень важная, — сказал Роман тихо.

— Ужасная. Он таскает её лет семь. Я три раза собиралась выбросить.

Мы улыбнулись, и мне стало легче произнести следующее:

— А потом я злюсь, что мне жалко куртку. Понимаешь?

— Да.

Он не потянулся обнять меня. Я сама встала ближе к подоконнику, поставила бутылку между нами и оперлась ладонями о край. Наши плечи почти соприкасались. Я слышала, как он дышит, и не могла придумать ни одной фразы, которая не разрушила бы эту близость.

Роман повернул голову. Я подняла взгляд. Он был так близко, что я видела маленький след от вчерашнего пластыря под челюстью.

— Оля…

Я не знала, чего он собирался попросить. Только поняла, что не отступлю, если сейчас он наклонится.

Он отодвинул бутылку, встал и прошёл к столу за кием.

Я осталась у окна с горячим лицом. Самым обидным было то, что я даже не успела сделать движение, за которое можно упрекнуть себя. Просто стояла и ждала.

— Доиграем? — спросил он.

— Не хочу.

Роман обернулся.

— Я тебя обидел?

Я могла сказать «нет» так, чтобы ему пришлось ещё десять минут угадывать. Вместо этого взяла бутылку.

— Я подумала, ты хочешь меня поцеловать.

Кий замер у него в руке.

— Хочу.

— Но не будешь?

— Сейчас не буду.

Я смотрела на него, стараясь не отвести глаза первой.

— Потому что я замужем?

Он провёл большим пальцем по дереву.

— Не только.

Мне стало холодно у лопаток. Ещё секунду назад я была готова услышать про уважение, про время, про то, что он не торопит. Его ответ оказался гораздо хуже своей неполноты.

— Тогда скажи, в чём дело.

Роман поставил кий в стойку. В дверях появились Андрей и Нина, увидели нас и спросили, свободен ли стол. Роман сказал, что свободен. Я взяла свою сумку.

В коридоре он догнал меня.

— Я расскажу. Мне нужно разобраться с одной вещью.

— С женой ты уже развёлся, детей нет. Что ещё?

— Оля, я не хочу сейчас сказать половину и сделать вид, будто всё объяснил.

Я посмотрела ему в лицо. Он собирался признаться. Я вдруг поняла это настолько ясно, что испугалась сильнее, чем когда увидела его согласие на планшете. После признания придётся перестать играть. Ответить ему честно тоже.

— Хорошо, — сказала я. — Только не надо превращать это в красивую тайну.

— Не превращу.

Я ушла к себе, а Роман остался в коридоре. В номере я долго не снимала сумку с плеча. Потом открыла папку с перепиской. Всё, что мне требовалось сказать ему, было там с воскресенья.

* * *

Позже Роман написал: «Как вступление?»

Я отправила новый вариант ему и музейной кураторке. Он ответил только: «Здесь ты есть».

Я открыла папку со снимками переписки Дениса и создала внутри ещё одну — для будущего разоблачения. Положила туда своё злое сообщение Тане. Представила, как всё это увидят за семейным столом и наконец перестанут говорить о трудном периоде.

Потом вернулась в чат с Романом.

«Завтра погуляем?» — написала я.

Он ответил почти сразу: «Да. Куда хочешь?»