Роман позвонил через час.

— Я посмотрел. Переписку о заказе показывай. Всё, что я писал Денису, тоже. Запись про пробы убери, пожалуйста.

Я стояла у окна с чашкой кофе. На улице дворник поливал клумбу из шланга, и вода переливалась через бетонный край на асфальт.

— Там нет ничего плохого о тебе.

— Я не поэтому прошу.

— Я хотела показать, что ты живой человек. Что тебе тоже…

— Оля, это сообщение было тебе.

Я прижала чашку к подоконнику. Фраза была слишком знакомой по смыслу.

— Ты сам отправил моё Денису.

На другом конце стало тихо.

— Да, — сказал Роман. — И не имею права делать вид, что не понимаю. Но я всё равно прошу не включать это.

— Значит, своё личное ты защищаешь.

— Сейчас — да.

Я отвернулась от окна. Он мог бы промолчать, разрешить, принять это как наказание. Какая-то часть меня именно этого и ждала. Чтобы стало поровну.

— Хорошо, — сказала я. — Уберу.

— Спасибо.

— Не благодари пока. Я очень злюсь.

— Я слышу.

Мне захотелось бросить телефон. Вместо этого я спросила:

— А если я всё равно покажу?

Он ответил не сразу.

— Я не могу тебе помешать. Но это будет твоё решение, не моё согласие.

Я села на кровать. Подо мной хрустнул пакет с новыми полотенцами, который я так и не разобрала.

— Ты больше ничего не хочешь сказать о фильме?

— Хочу. Ты оставила там только те свои слова, где тебе больно. Я не прошу делать меня лучше. Просто… Ты ведь знала с самого начала.

Я положила ладонь на лоб.

— Я написала это в начале.

— Одной строкой. А дальше выглядит так, будто ты всё время ждала честного знакомства.

Я не ответила.

Роман тихо произнёс моё имя.

— Не надо, — сказала я. — Я услышала.

* * *

После разговора с Романом я не смогла сразу открыть монтаж. Встала, надела куртку и вышла на улицу без сумки. Ключ забыла, вернулась, разбудила Веру звонком. Она открыла с таким лицом, что пришлось извиниться дважды.

Во дворе пахло пылью после полива. Я села на скамейку у детской площадки и стала перечитывать сообщения. Роман разрешал показать всё о заказе. Не пытался стереть свою роль, не просил защитить его перед родственниками. Он отказал в одном: не отдавать на просмотр то, что сказал мне одному человеку.

Я могла выполнить просьбу за минуту. Вместо этого сидела и злилась, потому что без его голоса мой фильм становился менее убедительным. С усталым признанием о пробах Роман был человеком, который оступился. Без него оставался мужчиной, взявшим деньги. Мне хотелось, чтобы семья увидела сразу оба лица, и только теперь я заметила, для кого стараюсь.

Я открыла чат Тани, набрала: «Он запретил использовать голосовое». Посмотрела на слово «запретил» и стерла. Он не запрещал мне весь фильм. Я сама хотела рассказать подруге так, чтобы она сначала рассердилась вместе со мной.

Телефон зазвонил. Ася спрашивала, могу ли завтра забрать её заказ из пункта выдачи: он рядом с моей старой квартирой, а сама она уезжала на съёмку.

— Могу, — сказала я.

— Если неудобно, я переоформлю.

— Удобно. Что там?

— Отражатель. Не пугайся, он как руль, только больше.

Я представила себя в автобусе с огромным кругом и засмеялась. Дочь тоже. Несколько минут мы обсуждали только её съёмку, потом Ася спросила, как моя выставка. Я рассказала про фотографии Ларисы. Про фильм для семьи не сказала ничего.

После звонка я пошла домой. Вера оставила дверь незапертой на нижний замок, чтобы я больше не звонила. Я повернула ключ, вошла тихо и села за ноутбук.

* * *

Наутро отражатель действительно оказался огромным. В сложенном виде он помещался в круглый чехол, но ремень был короткий, и нести приходилось под мышкой. Я стояла на остановке, когда рядом притормозила машина Дениса.

Он опустил стекло.

— Садись. Ася сказала, что ты забираешь.

Я посмотрела на чехол. Автобус должен был прийти через двенадцать минут.

— Мне в другую сторону, — ответила я.

— Отвезу, куда нужно.

Мне надоело отказываться от каждого простого предложения, будто согласие на поездку равнялось возвращению домой. Я открыла заднюю дверь, положила отражатель на сиденье и села рядом с ним. Денис посмотрел в зеркало, но ничего не сказал.

— К музею, — попросила я. — Дальше сама.

Он кивнул. В машине всё было знакомо, даже пустая обёртка возле рычага. Я держала ладони на коленях и ждала, когда станет больно. Стало, но не сразу: сначала я заметила, что он сменил ароматизатор.

— Мама просила помочь с альбомом? — спросил он.

— Да.

— Спасибо, что приехала.

Я посмотрела на его затылок. Раньше я бы ответила, что не за что, это же мама. Сейчас просто кивнула, хотя он мог не увидеть.

На светофоре Денис повернулся.

— Ты собираешься что-то показывать в воскресенье?

Я не стала спрашивать, кто ему сказал. Может быть, он догадался. Может быть, мать передала мой тон. Источник сейчас ничего не менял.

— Я собираюсь объяснить, что произошло.

— Ты уже объяснила всем, кто хотел слушать.

— Ты тоже.

Он повернулся обратно. Светофор сменился, машина за ним посигналила.

— Я не хочу, чтобы мама смотрела на меня так, — сказал он после поворота.

— Как?

— Как ты сейчас.

Я смотрела на дорогу сбоку, почти не видя домов. Он наконец сказал то, чего боялся. Не скандала, не испорченного ужина. Чужого взгляда, в котором привычные объяснения больше не помогают.

Мне стало его жалко, и я рассердилась на себя за это, но не стала превращать жалость в обещание.

— Я не буду приносить это за праздничный стол без предупреждения, — сказала я. — Но врать ради того, чтобы ей было легче, тоже не буду.

Денис сжал руль.

— Ты думаешь, после этого тебе станет лучше?

— Не знаю.

— Тогда зачем?

Я посмотрела в зеркало. Он ловил мой взгляд.

— Потому что ты продолжаешь говорить, что я ушла к другому.

Он ничего не ответил. У музея я забрала отражатель и поблагодарила за поездку. Асе написала, что верну его вечером. Денис не вышел из машины.

Мне было непривычно уйти после разговора, который не закончился ни примирением, ни взрывом. Я поставила чехол на ступеньку, поправила ремень и пошла внутрь.

* * *

Ирина попросила помочь разместить временные подписи. Я сняла куртку, взяла малярную ленту и почти час прикладывала бумажки к стенам вместе с Павлом. Он всё время опускал их ниже, чем мне хотелось.

— Мы не все такие высокие, — объяснял он. — И читать будут не с лестницы.

Я уступала, потом опять забывала и приклеивала следующую слишком высоко. Павел молча переставлял. Под конец мы оба смеялись. В этом споре не было ничего, что требовало бы доказывать мою ценность как человека.

На выходе я увидела своё имя на черновой табличке. Ирина вписала его обычным шрифтом под названием проекта. Ни большой фотографии, ни слова «авторская» в трёх местах. Просто имя.

Я сфотографировала табличку для себя. Подумала отправить Роману, но передумала. Сейчас любой такой жест стал бы просьбой подтвердить, что между нами ещё что-то возможно. Он ещё не видел моей собственной записи, и я уже пыталась получить от него тепло заранее.

Дома я открыла фильм. Нашла дорожку с его рассказом о пробах и остановила курсор в начале. За секунду до голоса было слышно, как он втягивает воздух, собираясь сказать неловкое.

Я сидела, не нажимая кнопку. Потом выделила весь фрагмент.

Я убрала его личное сообщение. Фильм стал короче на сорок секунд и заметно слабее. Без усталого голоса актёра получалась обыкновенная последовательность чужих мерзких решений.

Я смотрела на дорожки в редакторе и впервые не знала, должна ли работа стать сильнее.

Потом открыла собственное сообщение Тане. Там я смеялась, говорила про доплату и обещала показать обоих. Я помнила, как мне было плохо в тот день. В записи этого почти не слышалось. Зато прекрасно слышалось удовольствие от чужого унижения.

Я выделила начало, затем убрала выделение. Вырезать его было бы очень просто. Никто, кроме Тани, не знал, что оно существует.

Денис позвонил в обед.

— Мама просит тебя прийти пораньше. Поможешь накрыть?

Я закрыла редактор.

— Она сама просила?

— Я ей предложил. Ты же всегда помогала.

— Пусть позвонит, если ей нужна помощь.

— Оль, ну хватит. У человека семьдесят лет, она переживает. Давай хотя бы один вечер нормально.

— Я собиралась нормально.

— Тогда без историй про твоего актёра. Я уже поговорил с мамой.

Я перестала дышать на секунду.

— Что ты ей сказал?

— Что у нас обоих была возможность подумать. Что ты встретила человека, я тоже ошибся. Не надо делать из этого грязь.

— Ты рассказал про деньги?

— Маме незачем знать всё подряд.

Я открыла семейный чат. Между фотографией будущего торта и вопросом о складных стульях лежало Денисово сообщение.

«Родные, очень прошу в воскресенье не обсуждать нас с Олей. Мы оба наделали ошибок. У Оли на отдыхе появился человек, это больно, но я уважаю её выбор. Виноватых искать не будем. Давайте просто порадуем маму».

Под сообщением стояло сердечко от его тёти.

Я прочла текст вслух. Денис молчал в трубке.

— Ты узнал о моём знакомстве раньше меня, — сказала я. — Когда переводил аванс.

— Ты знала, кто он, и всё равно поехала. Так что не надо теперь изображать случайную жертву. Если начнёшь, я расскажу это тоже.

На этот раз мне не захотелось спорить.

— Расскажи, — ответила я.

Он, кажется, не понял.

— Оль…

— Расскажи всё. Только не забудь начало.

Я отключила звонок.

* * *

В субботу Таня привезла мне оставшуюся коробку и маленькую сковороду. Хозяйка сдавала комнату с правом пользоваться кухней, но посуду держала за стеклом так, что я каждый раз чувствовала себя музейной воровкой.

— Теперь можешь жарить яйцо независимо от международной обстановки, — сказала Таня.

Я поставила сковороду на стол. Она была красная снаружи, дешёвая и новая. Я вдруг чуть не заплакала.

— Спасибо.

— Да перестань. Я себе такую же взяла, они по акции.

Мы поели бутерброды. Я рассказала про семейный чат и показала фильм.

Таня досмотрела молча. Потом отодвинула ноутбук.

— И чего ты хочешь после этого?

— Чтобы знали.

— А после того, как узнают?

— Не говорили, что я разрушила семью из-за курортного романа.

— А если всё равно скажут?

Я разгладила бумажную обёртку от масла.

— Значит, скажут.

— Ты сейчас не так думаешь.

Я бросила обёртку в пакет.

— А ты бы молчала?

— Нет. Я бы отправила переписку и написала, что произошло. Без кино.

— Я умею делать кино.

— Вот в этом и проблема.

Я подняла на неё глаза. Таня сидела усталая, в кофте с вытянутым воротом. У неё не было готового совета, как мне жить. Она просто не хотела ещё раз подогревать мне суп после чужой игры, в которую я теперь добавила собственные правила.

— Ты не против, если я покажу моё сообщение тебе? — спросила я.

— Кому?

— Тем же людям. Без твоих ответов.

— Оно твоё. Но зачем?

Я открыла запись.

Таня послушала начало и потянулась выключить.

— Я помню. Ты была в бешенстве.

— Это тоже была я.

Она посмотрела на меня, потом кивнула.

— Только Асю не заставляй всё это смотреть.

* * *

После её ухода я написала дочери. Предупредила, что отвечу в семейном чате, где отец уже изложил свою версию. Попросила не открывать вложение, если она не хочет. Не просила поддержать, переслать или объяснить бабушке.

Ася ответила: «Спасибо, что предупредила. Я пока выключу чат».

Я написала: «Хорошо» — и не добавила ничего.

Затем разобрала фильм. Убрала музыку, титры, переходы. Оставила снимки переписки отдельными файлами. Вместо закадрового текста набрала несколько абзацев: когда узнала об измене, когда решила развестись, когда увидела заказ. Без эпитетов и предположений о том, кто чего чувствовал.

На фразе «Я поехала, чтобы сказать Роману всё в лицо» остановилась.

Дописала: «Но не сказала. Стала проверять его, намеренно ставила в неловкое положение. Отправила Денису фотографию, чтобы вызвать ревность. Потом привязалась к Роману и продолжала скрывать, что знаю о деньгах».

Я перечитала. Теперь мне совсем не хотелось нажимать «отправить».

Можно было оставить только доказательства заказа. Их хватало, чтобы ответить Денису. Моё злое голосовое не меняло ни даты измены, ни суммы перевода. Никто не требовал от меня выворачивать себя до последней неприятной детали.

Но Роман оставался единственным участником этой истории, который ещё не знал, как я говорила о нём за спиной. Я собиралась требовать от него честности и одновременно сохранить себе красивую версию.

Я открыла его чат.

«Я убрала твою личную запись. Переписку о заказе отправлю родственникам. Есть ещё моё сообщение подруге. Я написала его в среду, уже после того, как услышала, что ты отказался уезжать. В нём я говорю о тебе гадости. Ты должен услышать от меня».

Я приложила голосовое и не стала объяснять его болью.

В семейном чате оставила текст, снимки и ту же запись, предварив её одной фразой: «Я тоже участвовала в игре, которую сейчас описываю».

Ладони вспотели. Я представила воскресный стол, Лидию Павловну, Асю, которая может вообще не приехать. Представила, как Роман услышит мой смех. Тогда, в пятницу у окна, я хотела, чтобы он поцеловал меня; здесь сама давала ему причину больше никогда не захотеть.

Я ещё могла удалить вложение.

Сначала отправила Роману.

Потом — семье.

Возле сообщения, отправленного Роману, почти сразу появилась отметка о прочтении. Я сидела, глядя в экран, и знала, какие слова он сейчас слышит:

«Наверное, рассчитывает, что доплачу».