— Удали, — сказала я.

Роман достал телефон.

— У себя удалю. У него я не могу…

— Я знаю, как работает телефон.

Он остановил палец над экраном.

Мне хотелось, чтобы исчезло всё: сообщение у Дениса, ответ «контакт есть», та я, которая ела сыр и ждала доброго слова. Роман мог удалить только свою копию. Даже это не имело теперь почти никакого значения.

— Что ещё ты ему отправил?

— Больше ничего из твоего. Два отчёта о встречах. Одно голосовое. Я пришлю тебе всю переписку, чтобы ты видела сама.

— Пришли. И уходи.

Он подчинился. В дверях не обернулся, не попросил выслушать, не напомнил про мой обман. Я была благодарна за это и ненавидела себя за благодарность.

Через несколько минут пришли снимки переписки. Я проверила дни, прочла от начала до конца. Голосовое он переслал во вторник в двадцать три сорок восемь. Через две минуты после моего сообщения. Его ответ мне появился ещё через минуту.

Я помнила эту минуту. Тогда перевернула телефон, потом не выдержала и взяла снова.

Я выключила экран и стала собирать чемодан.

Денис позвонил, пока я складывала зарядки. Я смотрела, как его имя светится над фотографией, сделанной ещё зимой. Он там держал чужую собаку, случайно забежавшую к нам во двор. Я сама снимала и сама потом поставила этот кадр на звонок.

Я ответила.

— Теперь понимаешь? — спросил он.

Я села на пол возле чемодана.

— Что именно я должна понять?

— Кто рядом с тобой.

— Человек, которому ты заплатил. Я прочитала вашу договорённость ещё в воскресенье. До поездки.

Он заговорил сразу, перебив конец фразы. Что я всё знала, что не была беспомощной, что сама поехала и сама прислала фотографию. Я услышала в его голосе прежнее оживление: он нашёл место, где можно спорить.

— Ты отправил мне моё сообщение, — сказала я. — Зачем?

— Чтобы ты увидела, как он к тебе относится.

— А ты как относишься?

Денис замолчал.

— Ты послушал, как мне больно, и сохранил это на подходящий случай. Приехал с тапочками. Говорил, что всегда меня слушал. Ты тогда уже всё слышал?

— Оля, я хотел приехать к жене.

— Ответь.

Он помолчал ещё немного.

— Да.

Я почувствовала, как пальцы отпускают провод. Зарядка упала мне на колено, но я не пошевелилась. У ворот он знал, что я говорила ночью. Стоял и ждал, помог ли новый мужчина сделать меня удобнее.

— И что ты подумал?

— Что тебе очень плохо. Что я виноват. Ты этого хочешь?

— Я хочу знать, что ты подумал тогда.

Он вздохнул раздражённо.

— Что ты рассказываешь постороннему человеку то, что могла сказать мне.

Я закрыла глаза. Вот это звучало правдой. Он ревновал даже к жалобе на него, которую наконец дослушали.

— Я говорила тебе, — сказала я. — Много раз. Ты отвечал, что опять начинаю.

— Мы сейчас будем всю жизнь вспоминать?

— Нет. Сейчас я положу трубку.

— Подожди. Я могу приехать.

Я посмотрела на чемодан. Вещи лежали неровно, рукав платья свисал на пол.

— Не приезжай. И удали голосовое.

— Оно у меня как доказательство.

— Чего?

Денис не ответил. Я дождалась, пока тишина станет достаточно длинной, и отключила звонок. Потом убрала с контакта фотографию с собакой. Имя осталось. Я не стала менять его на ругательство, хотя очень хотелось.

* * *

Ночью я почти не спала. Лежала в темноте и слушала, как в соседнем номере кто-то двигает стул. В обычную ночь это раздражало бы. Сейчас было легче знать, что за стеной человек занимается своей жизнью и не собирается ничего мне объяснять.

Около трёх я включила лампу. На полу стоял собранный чемодан, рядом — мокрые кеды. Я сунула в них бумагу из книжного пакета и поставила ближе к окну. Потом увидела на стуле Романово руководство по машине.

Он оставил его. Я взяла телефон, чтобы написать, и остановилась. Можно было оставить на стойке. Можно было попросить горничную передать. Вещь не требовала нового разговора, но мне очень хотелось сделать вид, что требует.

Я обернула книгу в пакет и написала на нём его имя. Подумала, что в первый раз пишу «Роман Белов» от руки. До этого имя только светилось на экране. Вывела номер его комнаты, который он назвал вечером, и положила возле чемодана.

В четыре я всё-таки заплакала. Тихо, уткнувшись лицом в полотенце, потому что не хотела слышать себя. Плакать о Денисе было понятнее. За нами оставалась целая жизнь. С Романом у меня были несколько дней, и я злилась на их непомерную цену.

Я вспомнила, как он у книжного спросил, можно ли выйти поговорить, а я схватилась за звонок Ирины. Если бы согласилась, услышала бы всё на несколько часов раньше. Всё равно поехала бы в том же автобусе? Села бы рядом? Я не знала. От этой неизвестности было хуже, чем от уверенного «нет».

Тане я написала только в половине шестого: «Можно приехать сегодня?» Она ответила через минуту. Ночная смена ещё не кончилась.

«Ключ у консьержки. Суп в холодильнике. Сама скоро буду».

Я несколько раз прочитала сообщение. Никто не спрашивал, почему я не послушала раньше. Для приезда не требовалось сначала признать свою глупость.

* * *

На стойке дежурил молодой мужчина, которого я раньше не видела. Он уточнил, всё ли в порядке с номером. Я сказала, что да, уезжаю по личным обстоятельствам. Он кивнул, не понизив голос сочувственно, и стал оформлять выезд.

— Оплата была за весь срок, — сказал он. — По возврату неиспользованных дней нужно написать заявление, коллеги рассмотрят по условиям брони.

Я попросила адрес для обращения. Не хотелось ни отказываться от денег в красивом жесте, ни спорить до автобуса. Бумажные вопросы могли подождать, пока я смогу читать целое предложение без остановки.

Книгу он принял и написал номер комнаты на служебном листке.

— Передать лично в руки?

— Как у вас принято.

Он убрал пакет за стойку. Я вдруг почувствовала, что после этого мне больше незачем возвращаться к разговору о книге.

В холле появилась Нина. Она несла пустой термос и удивилась моему чемодану.

— Уже уезжаете?

— Да. Раньше получилось.

Её взгляд скользнул к лестнице. Я поняла, кого она ждёт, и не стала помогать.

— Хорошо доехать, — сказала Нина после короткой паузы.

— Спасибо.

Она хотела добавить что-то ещё, но вместо этого спросила, не придержать ли дверь. Я согласилась. Нина подержала, пока я выкатывала чемодан, и отпустила только после того, как колесо прошло решётку.

На улице было холодно. Я надела старую кофту, привезённую Денисом, и рассердилась, что даже для тепла сейчас приходится брать что-то от него. Потом застегнула молнию до подбородка. Кофта была моей ещё до его поездки.

Такси подъехало через несколько минут.

Я уехала на нём до вокзала. Роману написала уже из машины: «Я уехала. Не приезжай ко мне. Если понадобятся сведения, спрошу сама».

Он ответил: «Хорошо».

* * *

Таня встретила меня у подъезда в медицинской куртке поверх джинсов. Смена закончилась час назад, но переодеться она не успела: по телефону ругалась с человеком, который привёз в клинику кошку в коробке из-под торта и теперь требовал вернуть коробку.

— Потому что торт туда больше нельзя, — объясняла Таня. — Нет, я не знаю, поместится ли другой торт. Всего доброго.

Она убрала телефон, взяла у меня сумку и обняла так крепко, что чемодан покатился к бордюру.

— Пойдём. Я суп сварила.

— Ты же не варишь суп.

— Вот и я думаю, что случилось что-то серьёзное.

На кухне у неё пахло укропом. Кот лежал на стуле, предусмотренном для меня, и не собирался обсуждать рассадку. Таня сдвинула его вместе с подушкой.

Я съела две ложки. Потом положила ложку на край тарелки и наконец разрыдалась.

Таня не говорила, что предупреждала. Поставила рядом рулон бумажных полотенец и села напротив. Я плакала долго, уже не понимая, о ком именно. Про Дениса, с которым выбирала имена ребёнку. Про мужчину в автобусе. Про то, что теперь не могла вспомнить приятную минуту без проверки даты и времени.

Когда я успокоилась, Таня подогрела суп.

— Теперь доешь. А дальше будем думать про адрес.

— Я могу вернуться домой.

— Можешь. Хочешь?

Я покачала головой.

— Тогда пока здесь. Только это мой кот. После развода его не делим.

Я улыбнулась в тарелку.

* * *

Таня ушла спать, велев не мыть посуду: посудомойка якобы оскорблялась, когда в неё складывали слишком чистое. Я осталась на кухне. Кот вернулся на освобождённый стул и смотрел на меня так, будто вопрос о разделе всё-таки оставался открытым.

Я достала из чемодана наушники, потом убрала обратно. Включить любую запись теперь означало услышать то сообщение, даже если там говорил другой человек. Я открыла рабочую папку, закрыла. Поставила чайник, забыла про него, поставила ещё раз.

В квартире было тихо. Я не умела сидеть у другого человека без дела. Вытащила посуду из машины, разложила по шкафам, потом заметила на столешнице пятно и начала оттирать. Пятно оказалось частью рисунка. Я успела заодно протереть плиту, переложить специи и собрать в пакет бумажки со стола.

Таня вышла через час, щурясь и пытаясь на ходу собрать волосы. Посмотрела на пустой стол.

— Где мой листок?

— Какой?

— В клетку. Здесь лежал.

Я показала пакет. Таня вытащила из него бумаги, перебрала. Лицо у неё стало неподвижным.

— Оля, зачем?

— Я думала, это мусор.

— Тут телефон мастера. Он только по субботам может. Я две недели его ловила.

Она разгладила мокрый край листка. Я вспомнила, что вытирала стол влажной салфеткой и бросила её в тот же пакет.

— Прости. Я хотела помочь.

— Ты могла спросить.

Сказано было устало, без злости. От этого я чуть не заплакала снова.

— Я всё порчу сегодня.

Таня подняла голову.

— Не начинай. Листок испортила. Не всё.

Я стояла с тряпкой в руках. Хотелось сказать, что мне лучше уйти, что не надо было приезжать. Хотелось, чтобы она немедленно возразила, обняла, пообещала, что я могу испортить весь её дом и всё равно останусь желанной гостьей.

Таня села, поднесла бумагу к окну.

— Кажется, восемь. Или три.

Я наклонилась рядом.

— Восемь. Тут нижний кружок.

Мы восстановили номер по продавленному следу ручки. Мастер ответил с первого раза и сказал, что может приехать через сорок минут, если кому-то удобно. Таня посмотрела на меня.

— Мне спать надо.

— Я открою. Что ему показать?

Она объяснила про текущий бачок, показала деньги на холодильнике. Я записала, что спросить, и убрала тряпку.

— Не надо у меня заслуживать диван, — сказала Таня уже у двери спальни. — Он всё равно продавлен. За такое не платят уборкой.

— Я знаю.

— Нет, пока не очень. Я тоже могу сердиться на листок, даже если тебе плохо.

Я кивнула. Она ушла, и я осталась ждать мастера, впервые за утро точно зная, какое дело мне поручили и где оно заканчивается.

Мастер оказался разговорчивым мужчиной с маленьким чемоданчиком. Починил бачок, открыл кран, послушал трубы и спросил, давно ли я здесь живу.

— Временно.

— Все мы временно, — сообщил он и полез за прокладкой.

Я едва не засмеялась. От человека под раковиной это прозвучало убедительнее, чем могло бы прозвучать от кого угодно ещё.

Когда он ушёл, я отправила Тане сообщение, чтобы не будить: «Сделал. Остаток денег на холодильнике. Листки больше не трогаю».

Она ответила из спальни сердитым котом. Я улыбнулась и легла на диван, не снимая носков.

* * *

Проснулась от собственного вздрагивания. Мне приснилось, что Роман стоит за дверью и я не могу повернуть ключ. Во сне я хотела впустить его. Это было самым неприятным после пробуждения.

Я потянулась к телефону. Новых сообщений не было. Открыла нашу переписку, дошла до нашего разговора об ужине. Простые слова: время, место, вопрос про помидоры. Я могла бы удалить всё одним нажатием. Тогда не пришлось бы снова видеть, как охотно отвечала.

Вместо этого убрала чат из общего списка, чтобы он не попадался первым. Переписка могла понадобиться. И, если честно, я ещё не была готова от неё избавиться.

Таня проснулась ближе к четырём, сварила кофе. Спросила, хочу ли я пройтись до магазина. Я не хотела ни магазина, ни улицы, но сидеть на диване с телефоном было хуже.

На улице оказалось тепло. У остановки продавали цветы, женщина выбирала два одинаковых букета и объясняла продавцу, что у неё близнецы, нельзя разного размера. Таня купила себе один подсолнух.

— Зачем? — спросила я.

— Хочу.

— В вазу не влезет.

— В ведро влезет.

Мы понесли его вдвоём, потому что стебель оказался длинным. Я чувствовала себя участницей нелепой церемонии, но прохожие смотрели доброжелательно. У дверей магазина Таня вручила мне цветок и пошла за молоком. Я осталась снаружи.

Через стекло видела, как она выбирает йогурт, читает состав, ставит обратно. У неё была своя суббота, которую я заняла слезами, испорченным листком и чужим голосовым. Не вся её жизнь приостанавливалась, пока я пыталась понять свою.

Телефон зазвонил. Лидия Павловна.

Я смотрела на имя дольше, чем следовало. Потом ответила.

— Оля, Денис сказал, ты вернулась. Вы дома?

— Я у Тани.

Свекровь помолчала.

— Понятно. Он опять что-нибудь наговорил?

Я держала подсолнух перед собой, как нелепый щит.

— Мы пока не будем жить вместе.

— Ну, ты не решай сразу. Дома хотя бы отдохни. У Танечки и так…

— У Тани я по приглашению.

Я сказала это резче, чем собиралась. За стеклом подруга махнула пакетом: показывала, что забыла хлеб. Я кивнула, хотя она, наверное, не могла понять зачем.

— Я не в упрёк, — сказала Лидия Павловна. — Просто ты всю неделю неизвестно где, я волнуюсь.

— Я была в гостинице. Денис знает в какой.

— Он сказал, ты встретила знакомого, закрутились какие-то дела. Работа у тебя эта…

Я прикрыла глаза. Муж уже начал рассказывать. Выбрал слова, в которых не было прямой лжи: знакомый, дела, работа. В них я выглядела женщиной, внезапно потерявшей голову от собственного свободного времени.

— Лидия Павловна, я не могу сейчас это обсуждать.

— Хорошо. Но ты хотя бы Асе позвони. Ей тоже нелегко.

— Позвоню.

Я закончила разговор раньше, чем она успела добавить что-нибудь про семью. Таня вышла с пакетом, посмотрела на меня.

— Кто?

— Его мама.

— Ясно. Цветок не задуши, он за нас.

Я разжала пальцы. На стебле осталась влажная полоска.

Мы пошли домой. Я несла молоко, Таня — подсолнух. У подъезда я остановилась и набрала Асю. Не приготовила речь, не стала сначала спрашивать, что ей сказал отец.

— Я вернулась, — сказала я. — Живу пока у Тани. Хочу тебя увидеть, если сегодня можешь.

Дочь ответила не сразу.

— Могу вечером.

— Я буду ждать.

Мне хотелось добавить десять объяснений, почему всё получилось именно так. Я удержалась только потому, что Таня открывала дверь и мне нужно было подхватить пакет.

Дома мы поставили подсолнух в ведро. Он выглядел вызывающе весёлым среди обуви в коридоре. Когда позвонила Ася и сказала, что уже подъезжает, я поймала себя на том, что поправляю цветок, будто именно от него зависело, сумеем ли мы поговорить.