Дождь начался возле автобусной остановки. Сначала на асфальт упали редкие тяжёлые капли, потом продавцы разом стали натягивать плёнку на ящики, и через минуту нас уже загоняло под навес.

Роман молча протянул дождевик.

— Только не говори, — предупредила я.

— Даже не думал.

— У тебя лицо человека, который очень думал.

Он расправил тонкий пластик, придержал капюшон, пока я продевала руки. Пальцы коснулись моей шеи. Я замерла, глядя на мокрую пуговицу его рубашки.

— Волосы зацепились, — сказал он.

— Да.

Он освободил прядь и отступил.

На обратной дороге автобус был почти пустой. Я держала на коленях мяту, Роман — книгу, которую мы всё-таки успели купить. Дождь стучал по крыше. Я прислонилась к его плечу и перестала искать оправдание этому движению.

Он не обнял меня. Только повернулся чуть удобнее, чтобы я не упиралась щекой в шов.

До отеля оставалось двадцать минут. Мне хотелось, чтобы автобус поехал медленнее.

* * *

В номере я сняла промокшие кеды и открыла папку с перепиской. Посмотрела на неё почти с ненавистью. От фотографий экрана не убавилось ни одного слова.

Я знала, что у Романа мог быть заготовлен и дождевик, и рассказ о неудачных пробах. Могла быть рассчитана даже неловкость, с которой он освободил мои волосы.

Но утро на рынке выбрала я. Автобус выбрала я. Книгу — тоже. Мне было с ним хорошо в промежутках, которые никто не мог расписать заранее.

Я набрала Тане: «Я не хочу уезжать».

Она ответила: «Тогда хотя бы скажи ему, что знаешь».

Я положила телефон и пошла сушить кеды феном, который упаковал Денис.

Через десять минут позвонил Роман. Я не ответила: фен ревел. Он прислал голосовое.

«Я хотел договорить про пробы. В кафе не смог. Месяц назад я стоял в коридоре вместе с ребятами, которые годятся мне… Ну, не в сыновья, конечно, но разница уже заметная. Один спросил, я ли озвучивал страховку. Обрадовался, представляешь? Узнал. А я соврал, что нет. Мне стыдно стало перед двадцатилетним парнем за работу, которой я оплачиваю квартиру. Потом ехал домой и слушал свою рекламу по радио. Такая вот творческая биография. Не отвечай, что всё ещё будет. Просто хотел, чтобы ты знала, почему я сегодня так долго говорил про студию».

Я села на пол возле розетки. Фен продолжал дуть мне в голень, пока я не выключила его.

В этом сообщении он ни разу не пытался понравиться. По крайней мере, я не слышала, как это можно было сделать.

Я ответила голосом:

«Я бы обрадовалась, если бы меня узнали по работе. Даже по ризалиту. Но я понимаю, почему ты соврал. Я иногда не говорю знакомым, сколько получаю за тексты. Не потому, что мало. Потому что меньше, чем они думают».

Потом написала: «Ужин?»

Роман ответил, что придёт к семи. До семи оставалось почти два часа. Я успела высушить один кед, переделать расчёт для музея и трижды проверить, нет ли на полу вещей, которые нельзя показывать мужчине. Потом посмотрела на комнату: чужое покрывало, чашка, зарядка, мята в пакете. Показывать было почти нечего.

На телефоне появилось сообщение от Ларисы. Она сфотографировала ту самую крышу с кастрюлей и прислала без подписи. Следом написала: «С Лёшей поговорили. Эту пока не надо. Приедете ещё, другие покажу».

Я ответила, что с удовольствием приеду после отпуска. Попросила не фотографировать весь альбом: лучше сначала обсудить с кураторкой. Лариса прислала улыбающееся лицо, потом позвонила, потому что ей надоело попадать по буквам.

— Он не против музея, — сказала она вместо приветствия. — Он против, чтобы я всё подряд рассказывала. Думает, никто не должен знать, что мы дурили.

— Я понимаю.

— Не понимаете. Вы молодая ещё.

Мне стало смешно. Я сидела на полу с феном и вдруг снова оказалась молодой для кого-то, кому ничего не было нужно от моего согласия.

— Мне сорок один.

— Ну вот. Я в сорок один думала, что самое страшное уже случилось. Потом оказалось, самое смешное тоже ещё впереди.

Лариса не стала пояснять. Спросила, понравилось ли мне в посёлке, узнала про закрытый книжный и сказала, что его хозяин вечно так, зато читает всё, что продаёт. Потом вспомнила Романа.

— А ваш шкафный помощник с вами?

— Сейчас нет.

— Передайте ему: дверцу муж прикрутил. Сказал, всё равно бы сделал. Главное, посторонний мужчина должен сначала почти погибнуть.

Я засмеялась. После разговора записала её номер в рабочий список, отдельно от телефона Романа. Мне нравилось, что эта поездка оставила в моей жизни что-то, не зависящее от того, чем закончится сегодняшний вечер.

* * *

В половине шестого позвонила Ася. На видео у неё за спиной висела простыня, превращённая в экран. Дочь спросила, не занята ли я, и я сразу сказала, что свободна, хотя на кровати лежали две рубашки на выбор.

— Папа перевёл деньги за деталь, — сообщила она. — Я сказала спасибо.

— Хорошо.

— Просто чтобы ты знала.

Я села на край кровати.

— Ась, ты не должна отчитываться мне про каждый разговор с ним.

Она посмотрела в сторону. За кадром кто-то спрашивал, куда делся переходник. Дочь махнула рукой, не отрывая взгляда от экрана.

— Он спрашивал, как ты.

— Можешь сказать, чтобы спрашивал у меня.

— Я так и сказала. Он обиделся.

Мне захотелось спросить, что именно он ответил, но тогда я сама сделала бы из дочери переносчика чужих слов.

— Ты приехать когда собираешься? — спросила Ася.

Я назвала четверг. Слово прозвучало уверенно, хотя ещё вчера я смотрела ближайший автобус до города.

— У нас в среду показ. Если вдруг раньше… Я не прошу специально. Просто можно прийти.

— Пришли время.

Она прислала афишу, сделанную, кажется, за десять минут до звонка. Имя дочери стояло внизу мелко, рядом с монтажом. Я увеличила картинку и почувствовала знакомую гордость — без отношения к тому, кто из нас с Денисом оказался прав.

— Я постараюсь, — сказала я.

— Если не получится, потом покажу.

Мы поговорили про её фильм. Я спросила, решилась ли девушка у двери позвонить. Ася сказала, что они вообще убрали этот кадр: он красиво выглядел, но ничего не менял. Я представила, как дочь выбрасывает то, над чем сидела всю воскресную ночь, и подумала, что у неё больше храбрости, чем мне иногда кажется.

После звонка я положила рубашки обратно в шкаф. Надела платье, которое привезла на случай ужина в ресторане. Оно не было новым и никого не должно было обмануть. Я хорошо знала, как в нём сесть, чтобы ткань не натянулась на животе, и решила, что этого достаточно.

* * *

В шесть Денис прислал сообщение. На экране показалось только начало: «Он ещё не рассказал? Тогда послушай…» Я не открыла. За последние дни он много раз предлагал мне усомниться в собственных решениях, и сегодня я не хотела читать ещё один вариант.

Я выключила звук и положила телефон на стол экраном вниз. Это не удаляло сообщение. Я знала, что рано или поздно всё равно его открою. Пока хотелось дожить до ужина без мужа между нами.

Роман постучал без пяти семь. Я почему-то узнала его по паузе между двумя ударами. Открыла и сразу увидела, что он волнуется. Никакого торжественного лица, просто ворот рубашки застёгнут не так, как утром, и в руке пакет, который он перекладывает из ладони в ладонь.

— Я принёс хлеб. Ты не говорила, нужен ли.

— Нужен.

Я отступила. Он вошёл и остановился возле стола, словно мы встречались здесь впервые. Я предложила ему нож для помидоров, потому что сама уже не могла спокойно смотреть, как он стоит.

Роман вымыл руки, разрезал помидоры пополам и спросил, куда поставить пакет. Мы обсуждали тарелки, чайник, окно. Можно было прожить на этих вопросах весь вечер, не добравшись до главного.

— Ты хотел поговорить, — сказала я.

Он положил нож.

— Да.

Я посмотрела на помидоры. Одну дольку он разрезал мельче остальных, и мне захотелось поправить её, лишь бы не поднимать глаза.

— Давай сначала поедим, — попросила я. — Я с рынка ничего не ела.

— Хорошо.

Он не стал делать вид, что понял меня буквально. Просто взял тарелки и поставил на стол.

* * *

Я заварила мяту в одолженном у ресторана чайнике. Роман положил купленное руководство по машине возле батареи и сел за стол. Кеды стояли у батареи, которая летом не грела, и портили всю возможную романтику запахом мокрой ткани.

Роман открыл окно. На улице уже стихло, с карниза падали крупные капли.

Он не сел на кровать. Мы устроились по разные стороны маленького стола, и мне вдруг стало смешно: я с таким упорством разрушала каждую приличную обстановку для свидания, будто у моего желания не оставалось шансов без скатерти.

— О чём ты? — спросил он.

— Думаю, что мои кеды победили свечи.

Роман посмотрел на батарею.

— У свечей не было шансов.

Мы поели, потом он рассказал о первой работе ведущим: на открытии магазина его вывели к публике за пятнадцать минут до поставки товара. Я смеялась, представляя торжественное открытие пустых полок, пока он не признался, что директор магазина так и не заплатил полностью.

— А ты?

— Поругался. Потом согласился на половину. Хотел скорее уйти.

— Я бы тоже, — сказала я.

Это было правдой. Прежде мне казалось, что я после чужой подлости всегда немедленно уходила бы. Опыт оказался сложнее.

Когда он встал, чтобы убрать тарелки, я коснулась его запястья.

— Подожди.

Он остановился.

Я поднялась. Между нами было мало места, стол упирался мне в бедро. От него пахло дождём и мятой. Я смотрела на его рот, уже не пытаясь скрыть это.

Роман поставил тарелку обратно. Поднял руку к моему лицу, но не дотронулся.

— Оля, я очень хочу тебя поцеловать.

— Я заметила.

Голос у меня стал тише. Он закрыл глаза на секунду, а когда открыл, я испугалась выражения его лица.

— Сначала мне нужно тебе кое-что рассказать.