Денис положил передо мной путёвку на отдых поверх заявления о разводе. Уголок белого листа остался торчать из-под фотографии соснового леса.

— Десять дней, Оль. Выспишься, походишь на массаж. Ты же сама говорила, что у тебя плечи каменные.

Он помнил про плечи. Шесть дней назад, когда я увидела в его телефоне сообщение «Ты хоть скучаешь по моей постели?», я ещё не знала, как много муж обо мне помнит. Мне казалось, он давно перестал слушать.

Теперь выяснилось, что он слышал всё, что можно было использовать для отправки меня в санаторий.

— Там есть лечение доверчивости? — спросила я.

Денис вытащил стул, сел напротив. С тех пор как я перебралась в Асину комнату, он перестал разговаривать со мной стоя. Присаживался даже ради вопроса, где лежат пакеты для мусора. Должно быть, так выглядело раскаяние в доступных ему пособиях.

— Это просто отель. Никакого лечения. Река, нормальная еда. Посмотри отзывы.

— Я уже посмотрела одну переписку. Пока впечатлений хватает.

Он провёл ладонью по затылку. Раньше я любила это движение: оно означало, что Денис устал, и можно подойти сзади, обнять его за шею. За последние шесть дней рука успевала подняться прежде, чем я вспоминала, почему больше его не обнимаю.

— Я виноват. Сколько раз мне это повторить?

— Один. Только без следующего предложения.

Он закрыл рот.

Я сдвинула буклет и дописала своё отчество. Заявление было пробным, распечатанным из какого-то образца: мне хотелось хотя бы увидеть на бумаге, как это будет выглядеть. Завтра я собиралась поговорить с юристом. Мы были женаты девятнадцать лет, у нас были квартира, машина, взрослая дочь и полки, которые муж обещал повесить ещё до её совершеннолетия. Разбираться предстояло долго.

— Ася знает? — спросил он.

— Что именно? Что ты полгода спишь с Кирой или что я хочу развестись?

— Не надо ей подробностей.

Я положила ручку.

— Тогда расскажи сам. Без того, что мама устала и ей нужно полечить нервы.

Денис постучал ногтем по краю буклета. На фотографии женщина в халате смотрела на реку так, будто в воде лежали ответы на все её вопросы.

— Ты сейчас любое слово выворачиваешь. Я хочу помочь.

— Помоги достать чемодан.

Он оживился раньше, чем я успела испугаться собственного решения.

Поехать мне действительно хотелось. В Асиной комнате от стены тянуло холодом, матрас был продавлен посередине, а над кроватью висела фотография нас троих на море. Я пробовала её снять, но дюбель вышел вместе с куском штукатурки. Получилось ещё хуже: мы втроём лежали лицами вниз на письменном столе, рядом зияла дырка.

Дочь жила в общежитии и на мои звонки отвечала между монтажом учебного фильма и поисками пропавших носков. Я ещё не рассказала ей. Каждый раз ждала момента, когда она будет сытая, выспавшаяся и без завтрашнего зачёта. За шесть дней такого момента не случилось.

— Поеду, — сказала я. — Но это ничего не меняет.

Денис кивнул с готовностью человека, который получил главное, а мелкий шрифт прочтёт потом.

Телефон зазвонил, пока Денис доставал чемодан с антресолей. Я услышала Асин голос ещё до того, как муж включил громкую связь. Дочь просила перевести ей деньги за какую-то деталь к камере. Он придерживал плечом дверцу шкафа, говорил: «Конечно, пришли ссылку», — и был таким обычным, что мне пришлось отвернуться.

— Мама рядом? — спросила Ася.

Денис посмотрел на меня. Я покачала головой.

— В душе, — сказал он без запинки.

На кухне я остановилась у раковины. Вчера я спрашивала, как он успевал врать нам обеим. Он отвечал, что старался не втягивать ребёнка. Сейчас втянул ради моей двухсекундной просьбы, и я позволила. Я хотела умыться, но так и не открыла кран: Денис мог услышать и прийти следом.

Когда он принёс чемодан, я сказала:

— В следующий раз говори, что я не могу подойти.

— Ты сама показала, что тебя нет.

— Что я не хочу говорить.

Он поставил чемодан к стене.

— Оль, я не понимаю этих тонкостей. Нужно было сунуть тебе телефон?

Спорить об этом было нелепо. Я вытерла руки, хотя так и не открыла воду, и пошла в Асину комнату. На полу лежали две стопки: вещи для поездки и вещи, которые нельзя было оставить здесь, если я не вернусь. Во второй лежал внешний диск с работой. Сверху — маленькая коробочка, где хранились Асин первый молочный зуб и бирка из роддома. Унести всю комнату не получалось.

Я взяла телефон и позвонила Тане.

— У тебя можно пожить, если что?

Она ответила не сразу. На заднем плане женщина спорила о том, что её кот не мог съесть резинку.

— Можно. Только он, зараза, действительно съел, на снимке видно.

— Кто?

— Это не тебе. Ты когда?

Я посмотрела на чемодан за дверью.

— Не знаю. Денис предлагает уехать на десять дней.

Таня отошла куда-то, шум стих.

— Ты хочешь ехать?

— Хочу, чтобы он не заходил в комнату за удлинителем. Не спрашивал, какую ставить стирку. Я вчера объясняла ему, как включить деликатный режим, и всё время думала: сейчас договорю и ударю инструкцией. Но там угол мягкий.

Таня вздохнула. Она знала об измене со второго дня и уже перестала предлагать действия, которые мы обе не собирались совершать.

— Приезжай ко мне хоть сегодня. Только учти: у меня диван, кот и утром будильник пять раз.

— Ты всё ещё ставишь пять?

— Шесть. Я развиваюсь.

Я села на кровать, впервые за день почти улыбнувшись.

— Если приеду, буду плакать.

— Тогда дам тебе полотенце. Салфеток мало, получку жду.

Она сказала это буднично, и мне стало легче от возможности не объяснять, каким именно способом я намерена разваливаться. Я записала её рабочие часы на обороте бланка. Таня велела брать ключи у консьержки, если приеду раньше неё, и пошла разговаривать с хозяйкой кота.

Денис заглянул через несколько минут.

— С кем говорила?

— С Таней.

— Она, наверное, меня уже похоронила.

Я подняла на него глаза. Муж стоял в дверях с удлинителем, за которым всё-таки пришёл. Он хотел, чтобы я сказала: «Да нет, она всё понимает», — и дала ему возможность остаться хорошим хотя бы для кого-то из нас.

— Ей сейчас некогда, — ответила я. — У неё кот.

Он не понял. Я не стала объяснять.

* * *

На следующий день я записывала для музея Виктора Ильича, бывшего киномеханика. Он принёс в библиотеку жестяную коробку из-под печенья, полную билетиков, и никак не мог начать рассказывать.

— Вы спрашивайте, — просил он. — Я отвечу. Сам-то что буду болтать?

Я подвинула диктофон ближе, но не включила.

— А какой фильм вы ставили, когда познакомились с женой?

Он обиделся за жену.

— Она ко мне не на фильм пришла. Она пришла ругаться. У нас гудело через стену, а у неё ребёнок не спал.

— Значит, знакомство было громкое.

— Нет. Я выключил. Ну а что делать, ребёнок.

Он вынул из коробки фотографию женщины у кассы. Она держала маленького мальчика, который старался запихнуть в рот весь кулак.

Я нажала кнопку записи.

Музей готовил небольшую выставку о нашем районе. Мне предложили собрать пробный звуковой выпуск: три голоса, пятнадцать минут, живые воспоминания вместо начитанной справки. Если понравится, закажут остальные. До этого я много лет редактировала чужие экскурсии — убирала из них «данный объект» и «следует отметить», подрезала лишнее, передвигала дыхание между фразами. Моего имени посетители обычно не видели.

Эту работу мне предложили прямо. С моим именем в титрах и вполне настоящей оплатой.

Виктор Ильич говорил о первой ссоре с будущей женой, смеялся, сбивался. Потом вдруг замолчал, держа фотографию двумя пальцами.

— Она в позапрошлом году умерла, — сказал он. — А я до сих пор телевизор делаю тише. Привык.

Я не стала задавать следующий вопрос.

По дороге домой я впервые за неделю плакала без злости. В трамвае, отвернувшись к стеклу. Хотелось рассказать Денису про эту историю. Я уже придумала, с чего начну, и только потом вспомнила, что вечером он спросит, взяла ли я купальник для бассейна.

* * *

Чемодан лежал раскрытым на нашей кровати. Денис достал его, протёр колёсики и даже положил внутрь дорожный фен. На короткое время от этого стало так больно, что я опустилась на край матраса.

В первые годы он встречал меня с работы на остановке. Ехать было две остановки, но он всё равно приходил: утверждал, что дома закончился хлеб. Хлеб потом плесневел, потому что мы оба покупали по батону.

Теперь он упаковал мне фен.

Я отвела взгляд от его подушки и пошла за зарядкой.

Семейный планшет стоял на кухне. На нём Денис смотрел ролики про ремонт, я читала рецепты, Ася, приезжая, искала кино. Он был старый, с треснувшим углом, и пароль мы не ставили. Муж однажды подключил к нему свой мессенджер, когда у телефона меняли экран. Подключение так и осталось.

Я хотела открыть бронь, чтобы сохранить адрес отеля. Вместо неё на экране была переписка с человеком по имени Роман Белов.

Последнее сообщение Дениса состояло из трёх строк:

«Заезд в понедельник, до четверга следующей недели. 180, половина сегодня. Сближение без грубости. Ей нужно почувствовать, что её выбрали».

Я сперва подумала, что это рабочее. Денис делал рекламу и мог обсуждать что угодно — от съёмки халатов до интонации голоса для ролика. Даже «сближение» я успела объяснить себе каким-то новым рекламным термином.

Потом увидела свою фотографию.

Он отправил снимок с Асиного выпускного. На мне было зелёное платье, которое я выбирала три недели. В кадре не осталось ни дочери, ни Дениса. Он обрезал нас так аккуратно, что моя рука лежала на чужом, удалённом плече.

Я прочитала выше.

«41. Работает с текстами и звуком. Про молодость и стройность не ври, она не дура. Лучше слушай. Цветы белые. Рыбу не ест».

Следом — ответ:

«Денис, я не занимаюсь такими историями».

«Ты ведущий, актёр. Поговорить с женщиной можешь? Без постели обойдёмся. Несколько встреч, флирт. Пусть сама напишет, что ей хорошо с другим. Потом я ей покажу: все живые люди, хватит суд устраивать».

Я дочитала до согласия. До цифр. До подтверждения перевода. Роман спросил только, точно ли женщина живёт отдельно.

«Почти. Считай, да».

Из прихожей донёсся звон ключей. Денис вернулся из магазина.

Я положила планшет на стол экраном вниз. Он вошёл с пакетом, достал йогурт, который я любила, и маленькую упаковку помидоров.

— Всё собрала?

Мне хотелось спросить, включён ли Роман в стоимость завтрака. Фраза уже стояла во рту. Я сжала зубы так сильно, что заныла челюсть.

— Ещё нет.

— Что-то забыла?

Я смотрела, как он раскладывает продукты. Дорогие помидоры он поставил ко мне поближе. Сам ел любые.

— Я рыбу ем, Денис.

Он поднял голову.

— Что?

— Рыбу. Не люблю только скумбрию. Тебе запах не нравился, и мы перестали покупать.

— Ну ешь. Кто тебе запрещает?

Он отвернулся к холодильнику. Я взяла планшет и ушла в Асину комнату.

Там я сфотографировала переписку своим телефоном. Руки дрожали, и два снимка пришлось переснять. Потом нашла страницу Романа Белова: мужчина с сединой у висков, чуть кривой улыбкой и тёмными глазами. На одном видео он стоял на сцене в смокинге, на другом читал рекламу дверей. Голос был низкий, спокойный. Таким голосом удобно объяснять, что всё будет хорошо.

Я досмотрела оба ролика.

Потом открыла Асину фотографию в контактах и позвонила.

— Мам, только быстро, у меня экспорт.

— Мы с папой расстаёмся, — сказала я. — У него другая женщина. Подробности я сейчас не могу. Но я в порядке и еду на десять дней за город.

На том конце стало тихо.

— Ты одна?

— Сейчас да.

— Я не про сейчас. Ты едешь одна?

Я посмотрела на остановленный ролик. Роман Белов улыбался поверх надписи о надёжных замках.

— Одна, — ответила я.

Я могла отменить поездку. Могла вынести планшет на кухню и наконец устроить Денису тот суд, которого он так боялся. Вечером я несколько раз доходила до двери с телефоном в руке.

Но всякий раз представляла, как незнакомый мужчина смотрит на мою обрезанную фотографию и соглашается.

Мне нужно было увидеть, как он посмотрит на меня живую.