К семи вечера ручки у пакетов успели врезаться в пальцы. Я поставила покупки на пол у лифта, нажала кнопку и сразу открыла рабочий чат: начальница спрашивала, успела ли я проверить начисления подрядчика. Файл лежал в компьютере на работе, однако я помнила сумму и написала, в какой строке ошибка. Пока набирала сообщение, лифт пришёл, постоял с открытыми дверями и уехал без меня.

На второй раз я затолкнула пакеты внутрь ногой. В зеркальной стене отразилась женщина в расстёгнутом пальто, с прилипшей ко лбу чёлкой и полосой от ремня сумки через грудь. Я подтянула живот, хотя в лифте никого больше не было, и сразу разозлилась на себя за этот жест. Потом двери раскрылись, один пакет накренился, и стало некогда думать.

Костя встретил меня в прихожей вопросом:

— Мам, а пицца будет?

— Будет курица. И салат.

— То есть пиццы не будет.

Он подхватил самый лёгкий пакет, где лежали хлеб и упаковка салфеток, и понёс на кухню с видом человека, которого заставили разгружать вагон. Из комнаты доносились выстрелы и голоса его друзей из игры.

— Ты задачи решил?

— Почти.

— «Почти» покажешь через десять минут.

Костя тяжело вздохнул, но компьютер выключил. Я выложила продукты на стол, поставила сковороду на плиту и снова посмотрела в телефон. Начальница прислала большой палец, следом коллега попросила найти платёж за прошлый месяц. Я полезла в банковскую выписку через удалённый доступ, придерживая локтем разделочную доску. Курица шипела, рабочий чат мигал, Костя из комнаты кричал, что в условии задачи ничего не понятно.

Так проходили почти все вечера. В этом даже было удобство: пока руки заняты, день не успевает предъявить счёт.

Катя вернулась без четверти восемь. Дверь хлопнула, на пол упал рюкзак, и в прихожей запахло холодным воздухом и сладкими духами.

— Я дома. Есть хочу ужасно.

Она появилась на кухне в короткой тёмной куртке поверх объёмного серого свитера, широких чёрных брюках и тяжёлых ботинках. На ремне висела цепочка, в ушах поблёскивали маленькие кольца. Розовые концы волос выбились из-под шапки и загнулись от влажности.

— Куртку повесь, — попросила я. — И рюкзак убери, папа придёт, споткнётся.

— Папа может посмотреть под ноги.

Катя стащила со сковороды кусочек курицы. Я хлопнула её по пальцам полотенцем, она засмеялась и всё-таки унесла куртку. Через минуту вернулась, уже печатая кому-то сообщение.

— Как курсы?

— Прекрасно. Я тупая, зато преподаватель оптимист.

— Кать.

— Мам, это характеристика моих знаний по профильной математике. Самооценка у меня в порядке.

Я хотела спросить, почему она опять перекрасила концы без предупреждения, и вовремя прикусила язык. Розовый оттенок ей шёл. Наверное. Я мало понимала в том, что сейчас считалось красивым, зато хорошо знала, что скажет моя мать.

Василий пришёл, когда я ставила тарелки. Он поцеловал меня возле виска, пахнул улицей и сел на своё место. Телефон положил справа от тарелки. Экран загорался каждые несколько минут; Василий читал сообщения, усмехался и быстро отвечал большим пальцем.

— Пап, у меня в субботу пробник, — напомнила Катя. — Ты обещал отвезти.

— В субботу не получится. Мы с ребятами за город собираемся.

— Ты в прошлую субботу тоже собирался.

Василий положил себе ещё курицы и посмотрел на дочь поверх телефона.

— Один раз сама доедешь. Взрослая уже.

Я пододвинула к нему салат.

— Я отвезу. Во сколько?

— В девять, — отозвалась Катя. — У тебя выходной вообще-то.

— Мне нетрудно.

Василий уже читал новое сообщение. Слова прозвучали привычно и правильно. Мне действительно было нетрудно. Заодно можно купить бытовую химию, забрать Костину обувь из ремонта и заехать к маме за банками. Выходной получался плотный, зато всё будет сделано.

Костя принёс тетрадь. В третьей задаче он перепутал дроби, и я стала объяснять, закрывая ладонью телефон с очередным рабочим уведомлением. Василий доел, отнёс тарелку к раковине и оставил её на краю.

Звонок в дверь прозвучал в тот момент, когда я наконец села. Катя вскинула голову.

— Мы кого-то ждём?

Ждать можно было только одного человека, который считал предупреждение о визите ненужной формальностью.

Мария Павловна вошла с пакетом яблок и сразу провела пальцем по тумбе в прихожей.

— У вас тут темно. Васечка, когда лампочку вкрутишь нормальную?

— Мам, лампочка нормальная, — я забрала у неё пальто. — Проходи, ужин ещё тёплый.

— Я есть не буду. После шести уже поздно.

Она сказала это, глядя на мою тарелку. Я машинально отодвинула хлеб к Косте, хотя успела съесть только половину кусочка.

Мама прошла на кухню, поздоровалась с Василием теплее, чем со мной, поцеловала внука и остановилась перед Катей. Взгляд медленно прошёл от ботинок до розовых волос.

— А эта, прости господи, одевается как девочка с трассы. И никакого вкуса.

Катя перестала жевать. На секунду её лицо стало пустым, потом бровь поползла вверх.

— Мне нравится.

— Тебе семнадцать лет, что тебе может нравиться? Цепи, волосы эти. Потом удивляетесь, почему приличные мальчики мимо проходят.

— Мам, давай не будем, — произнесла я тем голосом, которым обычно останавливала ссору до того, как она начиналась. Мягко, чуть виновато, будто просила об одолжении. — Катя только с курсов, устала.

— Я тоже устала, однако на людей похожа.

Катя отодвинула тарелку. Ножка стула коротко скребнула по полу.

— Я к себе.

— Ужин доешь, — попросила я.

Дочь посмотрела на меня дольше, чем требовалось для ответа. Потом взяла тарелку и унесла в комнату. Мама покачала головой, а Василий продолжил переписку. Большой палец быстро двигался по экрану.

— Распустили девочку, — подвела итог Мария Павловна. — Отец в доме есть, а сказать некому.

Василий поднял глаза.

— Любимая тёща, давайте без скандала. Я только сел.

Он защищал собственный ужин, однако я испытала облегчение: Василий вмешался, дальше можно было не продолжать.

Мама пришла проверить стиральную машину. На прошлой неделе та стала греметь при отжиме, и знакомый мастер посоветовал посмотреть, ровно ли стоят ножки. Мария Павловна принесла номер другого специалиста, «который хотя бы не дерёт деньги с семьи». В ванной она опустилась на корточки, достала из кармана сложенную белую салфетку и провела под машиной.

На ткани осталась серая полоска.

— Верочка, ты когда здесь убирала?

— В субботу.

— Значит, плохо убирала.

Я смотрела на салфетку и вспоминала, как в субботу отодвигала корзину с бельём, мыла плитку возле ванны, чистила швы старой зубной щёткой. Под стиральную машину щётка не пролезла. Можно было сказать, что там пыль появляется за день, что я работаю, что дома живут четверо. Вместо этого я взяла тряпку.

— Сейчас вытру.

— Оставь уже, раз сели ужинать. Просто потом не удивляйся аллергии у детей.

Костя немедленно почесал нос. Василий фыркнул, и мама улыбнулась ему, довольная произведённым эффектом.

Я всё равно протёрла пол. Колени упирались в плитку, рука с трудом проходила между стеной и машиной. Когда я выпрямилась, поясницу свело так, что пришлось опереться на раковину. В зеркале отражалось моё красное лицо, а за спиной мама поправляла полотенце на крючке.

— Ты бы собой занялась, Верочка. Тебе ведь ещё сорока пяти нет.

— Мам.

— Что «мам»? Я зла тебе не желаю. Мужчины глазами любят.

Из кухни донёсся смех Василия. Телефон у него опять зазвонил — коротко, одним уведомлением. Мне захотелось закрыть дверь ванной, однако мама уже вышла в коридор, и разговор потянулся за ней.

— У нас всё хорошо, — сообщила я, убирая тряпку под раковину. — Васечка меня любит.

— За что?

Вопрос прозвучал буднично. Мама поправляла край скатерти, Василий листал что-то в телефоне, Костя стирал ластиком решение. Никто не ждал ответа всерьёз, а я почему-то стала отвечать.

— Дома чисто. Я готовлю то, что он любит. С детьми всё на мне, ему не приходится отпрашиваться. Рубашки всегда готовы, счета оплачены вовремя…

— Вот и держи марку, — перебила мама. — Хорошими жёнами не разбрасываются.

Я замолчала. Перечисленное было правдой, только в этом списке не оказалось меня. Ни моего смеха, ни разговоров, ни того, как я умею находить ошибку в отчёте из сотен строк. Даже имя прозвучало лишь в мамином «Верочка», от которого я снова почувствовала себя девочкой с грязью под стиральной машиной.

Василий отложил телефон и потянулся за яблоком.

— Тёща, вы долго ещё? Нормально у нас всё.

Он говорил легко, и я ухватилась за эту лёгкость. Муж сидел за нашим столом, ел купленные мной яблоки, Костя возился с задачей, Катя сердито ходила за стеной. Обычный вечер. Мама всегда находила изъян даже в новой вещи, а наш брак длился столько лет. Факты были на моей стороне.

Когда Мария Павловна собралась, я упаковала ей курицу в контейнер. Она отказывалась ровно до того момента, пока крышка не защёлкнулась.

— Кате передай, что я ради неё говорю. Потом поздно будет исправлять.

— Передам.

— И про себя подумай. Васечка видный мужчина, вокруг таких всегда крутятся.

Я проводила её до лифта и постояла в коридоре, пока цифры над дверью не дошли от нашего этажа до первого. В квартире стало тише. Из комнаты Кости снова слышалась игра, на кухне работала вода.

Катя сидела на кровати, поджав одну ногу, и листала конспект. Тарелка с ужином стояла на подоконнике.

— Остынет, — сказала я.

— Уже.

Я взяла тарелку, собираясь отнести на кухню и разогреть. Катя закрыла конспект.

— Бабушка умеет сделать так, что любая женщина рядом с ней какая-то неправильная.

— Она переживает за тебя.

— Она меня обозвала.

— Я попросила её прекратить.

— Ты попросила её «не начинать», потому что я устала. Получается, если бы я выспалась, можно было продолжать.

Я открыла рот и не нашла ответа. У Кати были резкие формулировки, особенно после курсов, когда болела голова. Я могла напомнить про уважение к старшим или объяснить, что с бабушкой нельзя разговаривать в лоб. Вместо этого посмотрела на розовые пряди, лёгшие на серый свитер. Дочь выбрала этот цвет сама и два вечера возилась в ванной, оттирая пятна краски с раковины. Я тогда рассердилась, но пятна отмыла.

— Разогреть?

Катя забрала тарелку из моих рук.

— Я сама.

Она прошла мимо меня. Дверь оставила открытой, и это было лучше, чем могло случиться. Я поправила покрывало, подняла с пола носок и только возле кухни поняла, что несу его с собой.

Василий стоял у шкафа в спальне и перебирал ящик.

— Вер, а чистые носки где?

— В верхнем ящике, как всегда.

— Там две пары всего.

— Остальные в стирке.

Он недовольно щёлкнул языком.

— Мне на неделю надо. Поставь машинку, ладно?

В корзине лежали полотенца, Костина форма и мои вещи. Носки можно было постирать утром или самому выбрать режим, который Василий знал не хуже меня. Я уже приготовила слова. «Сегодня не успела». «На работе отчёт». «Мама приехала». Все они звучали оправданием, хотя меня никто пока не обвинял.

— Поставлю.

Я загрузила бельё и протёрла воду возле раковины. Белая мамина салфетка лежала сверху в мусорном ведре; серая полоса проступала на ней ровно и отчётливо. Я прижала салфетку очистками, чтобы не видеть.

К половине одиннадцатого дети разошлись по комнатам. Я проверила будильник, положила телефон заряжаться и легла рядом с Василием. Матрас под ним едва заметно вздрагивал: он печатал сообщение, держа телефон возле груди.

— С кем переписываешься?

Вопрос успел подняться до языка. Мамино «вокруг таких всегда крутятся» стояло в памяти неприятным послевкусием. Спросить означало признать, что она сумела меня напугать. Ещё хуже — показать Василию недоверие после обычного семейного вечера.

Он усмехнулся чему-то на экране и заметил мой взгляд.

— Что?

— Ничего. Свет выключишь?

— Сейчас.

Василий положил телефон экраном вниз. Комната погасла через несколько минут, а я продолжала видеть на тумбочке его чёрный прямоугольник. Хотелось протянуть руку, перевернуть, спросить прямо. Я могла это сделать и решила лежать тихо.

Когда сон так и не пришёл, фраза «меня устраивает моя жизнь» впервые показалась мне чужой, как ответ, который много раз повторяешь и однажды забываешь, откуда выучил.