Итак, со второй половины 2000‑х пелевинские трикстеры становятся воплощением цинизма (нередко в форме конспирологических нарративов) и служат критике неолиберализма и постмодернизма в культуре и идеологии. Однако этот критический дискурс расщеплен на два течения. С одной стороны, как мы видели, трикстер более не является символом трансгрессии и перформативного сопротивления, теперь он полностью инструментализирован «анонимной диктатурой». С другой стороны, Пелевин принимается конструировать героических трикстеров, использующих трикстерские методы в качестве орудия борьбы с трикстерским же режимом власти. Правда, почему-то все они аффилированы либо непосредственно с ФСБ, либо со сходными учреждениями. Даже трикстерская нейросеть в романах «IPhuck 10» (2017) и «Путешествие в Элевсин» (2023) носит имя Порфирий и ведет свое происхождение от полицейского Порфирия Петровича из «Преступления и наказания». Иначе говоря, пелевинские «героические трикстеры» все дальше уходят от лукавой лисы А Хули, но зато все ближе стоят к волку-оборотню Саше Серому.

Так, в «Искусстве легких касаний» (2019) ненавистная Пелевину политкорректность изображается как химера, ментальная инсталляция, построенная оккультными кибертрикстерами из спецотдела КГБ/ФСБ специально для подрыва Америки:

Самое главное – удар по identity. Царь-химера как бы создавала кривое зеркало, где американец видел на своем месте зависимое, запуганное и предельно озабоченное личным выживанием существо, от которого на каждом шагу требуется демонстрация верных политических взглядов и казенного патриотизма. Таким же примерно был советский человек семидесятых. Поэтому конечная линия развертывания химеры была обозначена так: современная Америка – это тоталитарный совок семьдесят девятого года с ЛГБТ на месте комсомола, корпоративным менеджментом на месте КПСС, сексуальной репрессией на месте сексуальной репрессии и зарей социализма на месте зари социализма…

По контрасту с несчастным американским «совком», замученным «пи-си», советские или постсоветские государственные трикстеры, которые подрывают американскую политкорректность или создают в подрывных целях то, что им кажется новым изданием «совка», изображены Пелевиным если не счастливыми, то несомненно героическими персонажами.

«Двуглавый» трикстер, соединяющий в себе гиперконформизм и власть, здесь поделен «геополитически»: весь конформизм отдан Америке и Западу в целом, зато власть над миром и легкая свобода отходят в руки наследников КГБ.

Генерал Изюмин из «Искусства легких касаний» руководит отделом, возлежа на ковре с подушками и попивая чай с ликерами. Чтобы усилить героический ореол, придаваемый этому новому трикстеру, Пелевин делает его жертвой «анонимной диктатуры», проникшей в ряды российской элиты. Генерала Изюмина убивают «свои», чтобы не дать ему запустить Царь-химеру, опасаясь возмездия со стороны Америки. Свои же предают и Савелия Скотенкова – еще одного героического трикстера, который яростно неполиткорректными и оскорбительными «сутрами», которые пишет на песках Афганистана, вызывает внутренний конфликт в ИИ, управляющем американскими дронами, что ведет к их падению («Зенитные кодексы Аль-Эфесби»). Кривляющийся трикстер героически сбивает неуязвимые супермашины! Сутры Скотенкова, конечно, подобны «триггерам» Изюмина – это шутовские магические формулы, которые либо запускают, либо подрывают искусственные реальности, культивирующие, по Пелевину, несвободу. Ассоциация с мифологическим трикстером во второй части новеллы приобретает трагическую тональность. Находящийся в американской секретной тюрьме, скованный и парализованный Скотенков сам себя уподобляет то Прометею (известному трикстеру), то насекомому (снижающая кафкианская метаморфоза): «В зависимости от инъекции, которую мне делают перед допросом, я чувствую себя то скованным Прометеем, то приколотым к обоям насекомым».

Пелевин предпочитает закрывать глаза на то, что и ему, и его читателям очевидно: трикстерство его героических персонажей обеспечено ресурсами Российского государства, основанного на не менее циничной анонимной диктатуре693. Каждый из них – это «государственный трикстер на договоре», которому разрешено (на время) забыть о том, что «он не благородный воин пустыни, а командированный из клептократии, где у человека, если он не вор или чиновник, меньше реальных прав, чем у белочки или кабана в европейском лесу». И, в сущности, безграничная свобода Изюмина или Скотенкова подобна зависимости Семена Левитана или даже Вавилена Татарского от той системы, которая их создала и поработила.

Я бы предположил, что именно инерция трикстерского дискурса привела Пелевина и его многочисленных читателей к радикально антилиберальной позиции, которая тем не менее представляется и ему, и им борьбой за ценности свободы. Трикстерский дискурс по своей природе требует подрывной и антиавторитарной реализации. Без нее он задыхается и мутирует. Но в системе российского политического цинизма это реализация либо слишком опасна для писателя, либо, скорее всего, трудноосуществима именно в силу способности российского властного дискурса кооптировать и использовать для своей выгоды любые формы протеста и особенно субверсии (об этом рассуждал не только Скотенков, но и его прототип Сурков). Поэтому Пелевин выбрал безопасную канализацию взрывной энергии трикстерства в направлении американского и европейского либерализма (в версии «вока», а не иллиберализма).

Недаром в повести 2019 года, описывая Царь-химеру, якобы запущенную против Америки и обещающую взорвать ее систему, Пелевин – всегда точный в деталях – ни словом не упоминает о президентстве Трампа (первый срок которого, 2016–2020, совпадает со временем написания «Искусства легких касаний»), хотя, казалось бы, именно этот политический поворот свидетельствует о глубочайшем кризисе американской системы. Но для Пелевина и его героев Трамп невидим, потому что его риторика и его трикстерство неотличимы от их собственных, а потому он для них лишь компрометирующий союзник, а не триггер кризиса.

Одним словом, Пелевин убедительнее многих демонстрирует тупики, в которые заходит трикстерский дискурс в современном политическом контексте. Тупики возникают и когда властный политический цинизм подминает под себя трикстерскую перформативную трансгрессию, и когда трикстерская энергия сопротивления инструментализируется властью. Однако все эти тупики возникают, когда трикстер вступает в вольный или невольный союз с неолиберальной властью, которая в свою очередь имитирует трикстерские стратегии. Этот замкнутый круг превращает любой успех трикстера в поражение, а любой бунт в средство усиления неолиберальной системы.