Полгода пролетели как один долгий, серый день.

Мы учились. Мы зубрили. Мы сидели в библиотеке до тех пор, пока свечи не начинали плавиться, а глаза — слезиться. Мы перестали замечать, как сменяются дни. Мы перестали замечать, что за окном уже не осень, а зима. Мы перестали замечать друг друга — в том смысле, что мы стали слишком привычными, чтобы обращать внимание. Мы просто существовали в одном ритме: подъём, лекции, библиотека, сон. И снова.

Я научилась различать время по тому, как падает свет. Утром — серый, холодный, проникающий сквозь щели в окнах. Днём — белый, слепящий, отражающийся от снега. Вечером — густой, синий, когда тени становятся длинными, а коридоры пустеют. Это был единственный способ не потерять счёт дням. Я считала не дни недели, а этапы: сначала мы учились ставить блоки, потом разбирали теорию проклятий, потом перешли к практике на схемах. Каждый этап был отмечен в моём сознании отдельной вехой, как остановка на долгом пути.

Шашлык тоже привык. Он знал расписание лучше меня. Вставал вместе со мной, провожал до лекционного зала, ждал у двери, пока я сидела на лекциях, и возвращался со мной в библиотеку. Он перестал обращать внимание на других студентов — даже те, кто шарахался от него в коридорах, уже не вызывали у него интереса. Он был моим якорем. И я чувствовала это каждый день. Когда я уставала, когда мне казалось, что я ничего не понимаю, когда хотелось бросить всё и убежать — он просто смотрел на меня своими янтарными глазами, и я вспоминала, зачем я здесь. Я не могла подвести его. Он выбрал меня. Я должна была стать достойной этого выбора.

--

Зара приходила ко мне почти каждый вечер. Это стало ритуалом — как утренний кофе в моей прошлой жизни, только вместо кофе был травяной чай, а вместо новостей — учебники по некромантии. Мы сидели на полу в моей комнате, разложив вокруг себя книги, и разбирали заклинание за заклинанием.

Сначала были самые простые вещи: структура каналов, основы ментальных блоков, как отключать Дар, чтобы не убить случайно сокурсника. Мы перечитывали одни и те же абзацы по десять раз, пока они не начинали отпечатываться в памяти. Потом сложнее: теория проклятий, принципы работы с некро-полем, разница между прямым воздействием и опосредованным. Я помню, как мы часами сидели над схемой одного проклятия, пытаясь понять, почему оно не работает. Зара находила ошибки, которых я не видела. Я находила ответы, которые она не могла выучить. Мы дополняли друг друга — как две половинки одного целого.

Потом совсем сложное: как строить защиту от чужой магии, как распознавать подвох в чужом заклинании, как не убить себя и окружающих, когда всё идёт не по плану. Это были уже не просто учебники — это были выдержки из старых трактатов, которые Гаррет давал нам с пометкой «для самых упорных». Мы были упорными. Мы не сдавались.

— Ты слишком торопишься, — говорила Зара, когда я начинала злиться на себя. — Ты не можешь выучить всё за один вечер.

— Могу, — говорила я. — Я привыкла к дедлайнам.

Она не понимала этого слова, но уже не переспрашивала. Она просто качала головой и пододвигала ко мне ещё одну книгу. Я смотрела на неё и думала о том, как она изменилась. Полгода назад она боялась даже поднять глаза. Теперь она сидела на полу, окружённая книгами, и объясняла мне сложнейшие концепции так, будто делала это всю жизнь. Она всё ещё боялась — я видела это по тому, как она сжимала кулаки перед экзаменами. Но теперь она не позволяла страху управлять собой. Она использовала его как топливо.

Однажды я сидела над проклятием «Скованность» уже третий час. Схема была сложной — семь узлов, каждый из которых должен был быть завязан в строгой последовательности, иначе конструкция схлопывалась и била по тому, кто её создавал. Я перечитывала описание в сотый раз, но никак не могла запомнить порядок. Глаза слипались, пальцы дрожали от усталости, а в голове была каша из терминов и символов.

Я уже хотела захлопнуть книгу и сказать, что у меня не получается, когда Зара тихо заговорила.

— Скованность, — сказала она, водя пальцем по схеме в моём конспекте. — Ты знаешь, почему она опасна?

— Потому что если пропустить третий узел, конструкция схлопывается, — сказала я, не поднимая головы.

— И бьёт по тебе, — кивнула она. — Не по цели. Ты должна запомнить последовательность. Третий узел — ключевой. Если ты его пропускаешь, вся конструкция рушится.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не могу запомнить, где он находится.

— Здесь, — сказала она, показывая на схему. — Третий узел всегда находится в центре. Потому что он соединяет все остальные. Если он не завязан — конструкция разваливается.

Я смотрела на схему. Я видела узлы, линии, стрелки. Но я не видела центра.

— Я не понимаю, — сказала я. — Всё сливается. Я не вижу.

Она посмотрела на меня. Потом взяла мою руку и провела пальцем по схеме — медленно, терпеливо, как учитель, который объясняет ребёнку буквы.

— Вот здесь, — сказала она. — Это центр. Видишь, как линии расходятся от него?

Я смотрела. Я видела, как линии расходятся от одной точки — как лучи от солнца. Я видела это. Наконец-то.

— Вижу, — сказала я. — Это центр.

— Да, — сказала она. — Теперь ты запомнишь.

Я запомнила. Я переписала схему три раза, пока не выучила её наизусть. И когда я закрыла книгу, я знала: я не забуду этого. Я смотрела на Зару и думала о том, как она выросла. Как из напуганной девушки, которая боялась поднять глаза, она превратилась в человека, который мог объяснить мне то, чего я не понимала.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — сказала она. — Ты бы сделала то же самое для меня.

— Да, — сказала я. — Я бы сделала.

Мы сидели в тишине. За окном падал снег. Шашлык спал у моих ног. Я смотрела на Зару и чувствовала, что мы стали чем-то большим, чем просто одногруппницы. Мы стали семьёй.

--

Артур присоединялся к нам реже. Он предпочитал тренироваться в одиночестве — на полигоне, где можно было отрабатывать ментальные блоки без свидетелей. Но раз в неделю он приходил, садился в кресло, доставал свои записи и говорил:

— Ну что, разбираем проклятия.

Мы разбирали. Он был резким, нетерпеливым, иногда срывался, но никогда не уходил. Я помню один вечер, когда он пришёл в ярости — у него не получалась конструкция, и он трижды пытался собрать её мысленно, и каждый раз она разваливалась.

— Я не понимаю, — сказал он, сжимая кулаки. — Я делаю всё по учебнику. Почему это не работает?

— Покажи, — сказала я.

Он показал. Я смотрела на его схему. Она была почти идеальной — линии чёткие, узлы правильные. Но я заметила одну маленькую деталь, которую он упустил.

— У тебя здесь ошибка, — сказала я, показывая на точку соединения. — Ты соединил пятый узел с седьмым. А должен был соединить с восьмым. Посмотри в учебнике — там прямая линия, а у тебя изогнутая.

Он посмотрел. Его глаза расширились.

— Чёрт, — сказал он. — Я не заметил.

— Ты смотрел на общую картину, — сказала я. — А надо смотреть на детали. Особенно в проклятиях. Одна маленькая ошибка — и всё рушится.

Он смотрел на меня долго. Потом медленно кивнул.

— Ты права, — сказал он. — Спасибо. — Он помолчал. — Я бы не заметил этого. Никогда.

Я улыбнулась. Он редко говорил спасибо. Наверное, потому что ему было трудно признавать, что он ошибся. Но он признал. И это было важно.

— Ты — единственная, кто понимает эту теорию, — сказал он однажды Заре. — Остальные просто заучивают.

— Это не так, — сказала она, опуская глаза. — Я просто читала больше.

— Нет, — сказал он. — Ты — талант. Ты просто боишься в это верить.

Она покраснела. Я улыбнулась. Мы были командой. Я смотрела на них — на Артура, который признавал чужой талант, и на Зару, которая не верила в себя, но продолжала идти вперёд. Они были моей семьёй.

--

Иногда к нам присоединялась Лира. Она была иллюзионисткой, и её путь был другим, но она тоже сдавала теорию некромантии. Она сидела на подоконнике, болтая ногами, и задавала вопросы, которые никто не мог сразу понять — а потом оказывалось, что она права.

— Вы слишком усложняете, — говорила она однажды. — Проклятие — это как иллюзия. Ты создаёшь конструкцию, которая воздействует на сознание. Разница только в том, что иллюзия обманывает, а проклятие — ломает.

Мы смотрели на неё и понимали: она видит магию иначе. Но её видение помогало нам. Она видела структуру там, где мы видели хаос. Она видела закономерности там, где мы видели случайности.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Я выросла в семье иллюзионистов, — сказала она. — Мы всегда смотрели на магию как на обман. Проклятие — это обман, который становится реальностью. Если ты убедишь жертву, что она проклята — она будет проклята.

— Это не так, — сказал Артур. — Проклятие — это реальная конструкция.

— А ты проверял? — спросила она.

Он замолчал. Мы замолчали. Мы не знали ответа.

— Это интересно, — сказала я. — То есть, по твоей логике, можно создать проклятие, которое будет работать только потому, что жертва в него верит?

— Да, — сказала она. — Но это сложно. Это как создать иллюзию, которая не исчезает даже тогда, когда жертва знает, что это иллюзия. Это требует огромной силы.

— Но это возможно?

— Теоретически, — сказала она. — Никто не пробовал.

Я запомнила её слова. Я не знала, пригодятся ли они мне. Но я запомнила. Потому что в этом мире всё было возможно. И я хотела быть готовой ко всему.

--

Был момент, когда я чуть не сдалась.

Я не помню, какой это был день. Я не помню, какая это была лекция. Я помню только, что я сидела в библиотеке, смотрела на схему проклятия, которое никак не могла понять, и чувствовала, как внутри меня всё рушится. Я смотрела на страницу, но буквы сливались в одно серое пятно. Я пыталась сосредоточиться, но мысли ускользали, как вода сквозь пальцы.

Я закрыла книгу. Я сидела и смотрела в одну точку, и я чувствовала, как внутри меня поднимается пустота. Мне казалось, что я ничего не понимаю. Что я никогда не научусь. Что я зря пришла сюда. Что я не справлюсь. Что я подведу всех — Зару, Артура, Шашлыка, Крайда, который поверил в меня, когда никто не верил. Я думала о том, как я бежала через болота, как я боялась, как я выживала. И я думала о том, что, возможно, я не должна была выживать. Возможно, я должна была просто исчезнуть.

А потом я почувствовала это — тёплое, тяжёлое прикосновение. Шашлык подошёл ко мне, положил голову на мои колени и посмотрел на меня своими янтарными глазами. Он не говорил ни слова. Он просто смотрел на меня. И я чувствовала его спокойствие — оно передавалось мне через связь, как тихая волна. Я чувствовала его дыхание, его тепло, его уверенность. Он верил в меня. Даже когда я не верила в себя.

Я обхватила его морду руками и прижалась лбом к его лбу. Я сидела так долго. Я не знаю, сколько времени прошло. Может быть, минута. Может быть, час. Но когда я подняла голову, я знала: я не сдамся. Я не могу сдаться. Потому что он верит в меня. И я не имею права подвести его.

Я открыла книгу. Начала читать снова. И на этот раз я поняла.

--

Мы редко видели остальных. У каждого был свой наставник, свои занятия, свои ритмы. Кто-то вставал раньше, кто-то занимался допоздна, кто-то вообще жил на полигоне. Но по утрам мы собирались в гостиной и выходили из корпуса вместе. Все вместе. Всегда. Мы знали — по одному опасно. Это было первое правило, которое мы выучили. Второе — не показывать страх. Третье — никогда не оставлять своих.

— Вне корпуса — только группа, — говорил Гаррет в первый день. — Запомните это.

Мы запомнили. Мы запомнили это в тот день, когда трое старшекурсников попытались отрезать Тима от группы. Он шёл чуть позади, зазевался, отстал на пару шагов. Они схватили его за плечо, прижали к стене. Мы не думали. Мы просто побежали к нему — все вместе. Артур ударил первым. Лира создала иллюзию, которая заставила их отступить. Зара прикрывала нас с тыла. А я просто стояла рядом с Шашлыком и смотрела им в глаза.

Они отступили. Они поняли: мы не оставляем своих.

С тех пор мы всегда держались вместе. Мы знали, что если кто-то из нас отстанет — его сожрут. И мы не позволяли этому случиться.

В коридорах Академии по-прежнему кипела жизнь: светлые маги в белых мантиях с золотыми нашивками, боевики в красном, аристократы, которые держались обособленно. Они смотрели на нас — кто с презрением, кто с вызовом, кто с холодным равнодушием. Но теперь это было привычным фоном. Мы научились не замечать их взглядов. Мы просто шли мимо — группой, плотно, плечом к плечу.

Четырнадцать человек, которые знали: если они разойдутся — их сожрут.

--

Мы стали командой. Не потому что хотели. Потому что другого выбора не было.

Столкновения случались. Иногда кто-то из старшекурсников пытался задеть нас — словом или взглядом. Иногда кто-то из наших срывался и отвечал. Были ссоры, были споры, были моменты, когда мы чуть не разошлись в разные стороны.

Я помню один вечер, когда мы возвращались из библиотеки. У входа в корпус стояли трое светлых магов. Они не нападали, но они смотрели на нас с таким вызовом, что я чувствовала его кожей.

— Что вам нужно? — спросил Артур, шагнув вперёд.

— Ничего, — сказал один из них. — Просто смотрим, как бегают тёмные.

— Мы не бегаем, — сказала я. — Мы идём.

— А какая разница? — он усмехнулся. — Вы — смертники. Все знают.

Я смотрела на него. Я чувствовала, как Шашлык напрягся у моих ног. Я чувствовала, как внутри меня закипает злость. Дар дёрнулся — холодная волна поднялась от груди к горлу. Он хотел вырваться. Хотел ударить. Хотел показать этому наглому светлому, кто здесь на самом деле опасен.

Я закрыла глаза на мгновение. Сделала вдох. Представила дверь — ту самую, которой научилась пользоваться. Тяжёлую, каменную, с металлическими петлями. Закрыла её. Дар затих. Я открыла глаза. Я чувствовала, как внутри меня утихает холод.

Я смотрела на него и говорила, спокойно и ровно:

— Мы — студенты. Мы имеем право здесь находиться. Не лезьте к нам, и мы не тронем вас.

— А если мы тронем? — спросил он, делая шаг вперёд.

Шашлык зарычал. Не громко — предупреждающе. Низко, вибрирующе, так, что я чувствовала, как дрожит воздух вокруг. Он не скалился. Он просто смотрел на светлого мага своими янтарными глазами — без страха, без сомнения. Я не приказывала ему. Он сделал это сам. Он чувствовал мою злость — и он был готов её разделить. Он защищал меня, потому что связь была глубже команд.

Светлый маг остановился. Его взгляд скользнул по Шашлыку — по клыкам, по лапам, по тому, как зверь стоял рядом со мной, готовый к прыжку. Он оценил. И отступил.

— С тобой ещё будет разговор, — сказал он.

— Только если ты сам его начнёшь, — сказала я. — Я не ищу проблем.

Он усмехнулся и ушёл. Двое других последовали за ним. Мы вошли в корпус. И только когда дверь закрылась за нами, я позволила себе выдохнуть.

— Ты справилась, — сказала Лира. — Ты не напала.

— Я не хотела нападать, — сказала я. — Я хотела, чтобы мы прошли.

— Ты закрыла Дар, — сказала Зара. — Я видела. Ты сделала вдох — и он затих.

— Да, — сказала я. — Я научилась.

Она кивнула. Мы пошли в свои комнаты.

--

Мы перешли от ментальных блоков к общим проклятиям. Гаррет вёл нас через теорию, не давая передышки.

— Проклятие — это не просто слова, — говорил он. — Это конструкция. Если вы пропустите хоть один элемент — оно ударит по вам. Вы должны понимать каждую часть.

Мы понимали. Мы учились. Мы ошибались и начинали заново. Иногда я просыпалась посреди ночи с чувством, что я только что поняла что-то важное, и бежала к столу записывать. Иногда я сидела до рассвета, перечитывая одну и ту же страницу, пока слова не начинали терять смысл. Иногда я хотела плакать от бессилия. Но я не плакала. Я продолжала читать. Потому что если я остановлюсь — я отстану. А если я отстану — я подведу команду.

Как-то раз я сидела над проклятием «Скованность» уже четвёртый час. Глаза слезились, голова гудела, слова сливались в кашу. Я снова перечитала абзац — и снова не поняла. Я уже начала злиться на себя, когда Шашлык поднял голову. Посмотрел на меня. Потом встал, подошёл и положил голову мне на колени. Тяжело. Настойчиво. Как будто говорил: «Хватит. Ты устала. Отдохни».

Я замерла. Потом улыбнулась.

— Ты прав, — сказала я. — Надо отдохнуть.

Я закрыла книгу. Откинулась на кровать. Шашлык запрыгнул следом и устроился рядом, положив голову на мои колени. Я гладила его шерсть и чувствовала, как уходит напряжение. Я смотрела в потолок — серый, каменный, как и вся Академия. Но теперь он казался мне не клеткой, а домом.

— Спасибо, — сказала я. — Ты — мой якорь.

Он лизнул мою руку.

Я закрыла глаза. Когда я открыла их через час, я снова взяла книгу. И всё встало на свои места.

--

Наступила ночь перед экзаменом. Я не спала. Я сидела на кровати, перечитывая конспекты в сотый раз. Шашлык лежал у моих ног, и я чувствовала его дыхание — ровное, спокойное. За окном падал снег — белый, тихий, бесконечный. Я смотрела на него и думала о том, как мы начинали. Как я боялась своей магии. Как я не знала, что делать. Как я думала, что не справлюсь.

А теперь я здесь. Я выучила теорию. Я научилась ставить блоки. Я знаю, как работают проклятия. Я не идеальна — но я готова. Я смотрела на свои руки — они не дрожали. Я чувствовала, как внутри меня затихает страх, и я вспоминала этот путь: лес, болото, избушка, Крайд, Академия. Я прошла через всё это. И я не собиралась останавливаться.

— Мы сдадим, — сказала я Шашлыку. — Мы не можем не сдать.

Он лизнул мою руку.

Я закрыла глаза и попыталась успокоиться. Я вспомнила Зару, которая держала меня за руку перед первой лекцией. Артура, который сказал: «Ты — часть команды». Лиру, которая смеялась, когда я ошибалось. Гаррета, который не верил в меня — но продолжал учить. Крайда, который ушёл — но оставил мне шанс.

— Мы справимся, — сказала я снова.

--

Экзамен начался в понедельник утром.

Я стояла перед дверью аудитории, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рядом — Зара, бледная, с трясущимися руками, но с решительным взглядом. Чуть позади — Артур, сжавший челюсти так, что побелели костяшки. Лира, которая нарочито беззаботно перебирала пряди своих рыжих волос, но я видела, как дрожат её пальцы. Остальные — все четырнадцать — стояли рядом, плечом к плечу, как всегда.

— Мы сдадим, — сказала я. — Мы учились. Мы знаем.

— А если нет? — прошептала Зара.

— Тогда у нас есть пересдача, — сказала я. — Но лучше сдать с первого раза. Я не хочу проходить это снова.

Она кивнула. Мы вошли в аудиторию.

Гаррет сидел за столом — один. Перед ним лежали наши зачётные книжки. Он поднял голову, когда мы вошли, и обвёл нас взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — усталость, привычная к этим сценам. Или одобрение? Я не знала. Но он кивнул.

— Садитесь, — сказал он.

Мы сели. Он начал вызывать нас по одному — в алфавитном порядке.

Я сидела и ждала, слушая, как он задаёт вопросы другим. Я слышала их голоса — дрожащие, неуверенные, иногда срывающиеся. Я видела, как они выходят — кто с облегчением, кто с отчаянием. Я сжимала кулаки, чтобы успокоиться. Я смотрела на дверь и ждала, когда назовут моё имя.

Когда настала моя очередь, я встала. Подошла к столу. Села напротив Гаррета.

— Елена Амурская, — сказал он, заглядывая в мою зачётную книжку. — Вы готовы?

— Да, — сказала я. Голос звучал ровно, и я была благодарна себе за это.

— Тогда начнём. Что такое ментальный блок? Опишите его структуру.

Я начала говорить. Я говорила о том, что ментальный блок — это способность отключать Дар по своему желанию. О том, что он состоит из трёх слоёв: внешний — для повседневного контроля, средний — для экстренных ситуаций, внутренний — для полного отключения. Я говорила о том, как ставить блок, как его удерживать, как проверять, работает ли он. Я говорила о том, что блок — это не просто защита, это инструмент. И что его нужно тренировать, как мышцу.

Гаррет слушал. Иногда кивал. Иногда задавал уточняющие вопросы. Я отвечала. Я чувствовала, как слова текут ровно, спокойно, уверенно. Я не запиналась. Я знала это. Я помнила каждую букву.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь следующий вопрос. Как ставить блок в экстремальной ситуации, если вы потеряли сознание?

Я замерла.

Мы не проходили этого. Я не читала об этом. Я не знала ответа. Я открыла рот — и не знала, что сказать. Я смотрела на Гаррета, и я чувствовала, как паника поднимается внутри меня. Я не знала ответа. Я не знала. Я не знала. Я хотела провалиться сквозь землю.

А потом я почувствовала Шашлыка. Он лежал у моих ног, и я чувствовала его дыхание, его тепло, его спокойствие. Я вспомнила, что он — мой якорь. Что связь работает всегда, даже когда я не в сознании. Что он — часть меня, и я — часть его. Я вспомнила ночь в библиотеке, когда я прочитала о Связи жизни. Я вспомнила, что это значит. Я поняла.

Я посмотрела на Гаррета.

— Блок уже стоит, — сказала я. — Фамильяр удерживает его. Связь жизни не даёт Дару вырваться, даже если я без сознания. Это не требует моего волевого усилия — это часть связи. Если я теряю сознание, якорь продолжает работать.

Гаррет смотрел на меня. Я видела, как его глаза чуть прищурились — он оценивал мой ответ. Я не знала, правильно ли я ответила. Но я знала, что это правда. Я знала это по себе. Я чувствовала это.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— Я прочитала об этом в книге, — сказала я. — «Связь жизни. Теория и практика». Там говорится, что фамильяр удерживает блок, даже если маг без сознания.

— Хорошо, — сказал он. — Правильно.

Я выдохнула. Я не заметила, что задерживала дыхание.

Он задал ещё несколько вопросов — о структуре проклятий, о принципах работы с некро-полем, о защите от чужой магии. Я отвечала. Я говорила. Я вспоминала всё, что учила. Я не останавливалась. Я чувствовала, как внутри меня затихает страх, как на его место приходит спокойствие. Я знала это. Я помнила это. Я была готова.

Когда он сказал: «Вы свободны», я встала и вышла.

--

За дверью меня ждала Зара. Она смотрела на меня с тревогой. Её глаза были красными от усталости, но в них горел огонь — она тоже сдала.

— Как? — спросила она.

— Я не знаю, — сказала я. — Я ответила на всё, что знала. Остальное — не знаю.

— Ты справилась, — сказала она. — Я уверена.

Я кивнула, но я не была уверена.

--

Результаты объявили через три дня.

Мы собрались в гостиной — все четырнадцать. Я сидела на диване, сжимая руку Зары. Артур стоял у стены, скрестив руки на груди, но я видела, как напряжены его плечи. Лира сидела на подоконнике, её лисица свернулась у неё на коленях. Воздух был плотным, как перед грозой. Мы ждали.

Гаррет вошёл, держа в руках лист бумаги. Он обвёл нас взглядом — медленно, как в первый день — и сказал:

— Все сдали.

На мгновение повисла тишина.

Я посмотрела на Зару. Она стояла, прижав ладони к лицу, и я видела, как по её щекам текут слёзы — не от страха, а от облегчения. Артур выдохнул так, будто не дышал последние минуты. Лира рассмеялась — громко, счастливо, как будто с неё сняли груз. Кто-то закричал. Кто-то заплакал. Я почувствовала, как у меня дрожат руки — уже не от страха, а от облегчения. Зара обхватила меня за плечи, и я почувствовала, что она тоже дрожит. Я чувствовала, как её слёзы падают на мою рубашку, и я не могла сдержать улыбку.

— С завтрашнего дня, — сказал Гаррет, — начинаются каникулы. Целая неделя свободы. Забирайте свои вещи и можете покинуть Академию до следующего понедельника.

Я выдохнула. Свобода. Целая неделя. Я не знала, что с ней делать.

— Я не знаю, куда я пойду, — сказала я тихо. — У меня нет дома.

Зара посмотрела на меня. Её глаза всё ещё блестели от слёз, но она улыбалась.

— У тебя есть мы, — сказала она.

Я посмотрела на неё. Потом на Артура, который стоял рядом и улыбался — редко, но искренне. Потом на Лиру, которая спрыгнула с подоконника и обняла нас обеих. Потом на остальных — на всех, кто был в этой комнате. На Тим, который сжимал кулаки и смотрел в пол, чтобы никто не видел его слёз. На девушку с вороном, которая улыбалась впервые за полгода.

— Ты можешь пойти с нами, — сказал Артур. — Мой отец живёт в городе. Там есть место. Небольшой дом, но мы поместимся.

Я смотрела на него.

— Ты серьёзно?

— Я не шучу, — сказал он. — Ты — часть команды. Мы не оставляем своих.

Я улыбнулась.

— Спасибо, — сказала я. — Спасибо вам всем.

Гаррет посмотрел на меня. В его холодных глазах мелькнуло что-то — может быть, одобрение. Может быть, уважение. Он кивнул, чуть заметно, и я поняла: он видел наш путь. Он знал, как мы начинали. И он видел, как мы выросли.

— Хорошие каникулы, студенты, — сказал он. — Вы это заслужили.

--

Я стояла в своей комнате и собирала вещи.

Форма — в шкаф. Учебники — в мешок. Конспекты — в стопку. Всё было аккуратно, на своих местах. Я смотрела на эту комнату и понимала, что она стала моим домом. Не потому что я хотела. Потому что другого не было. Эти стены видели мои слёзы, мои ночные бдения, мои маленькие победы и большие поражения. Они стали свидетелями того, как я превращалась из испуганной беглянки в человека, который знает, чего хочет.

Я положила кружку с отбитым краем в мешок. Потом задержалась на мгновение, глядя на кровать, на стол, на окно, в котором отражался снегопад. Заметила на подоконнике маленькую веточку засушенной травы — Зара принесла её месяц назад, сказав, что это «на удачу». Я взяла её. Положила рядом с кружкой. Два символа. Прошлое и настоящее. Одно — напоминание о том, кем я была. Другое — напоминание о том, кем я стала.

Шашлык сидел у двери и смотрел на меня.

— Мы едем в город, — сказала я ему. — У нас есть целая неделя свободы.

Он тявкнул — тихо, почти неслышно. Я улыбнулась.

Я завязала мешок, взяла его в руку и вышла из комнаты. Шашлык пошёл следом. Я закрыла дверь за собой — и поняла, что больше не хочу сюда возвращаться. Но я знала: я вернусь. Потому что это был мой путь.

В коридоре меня ждала Зара. Она стояла с мешком в руках, и я видела, как она улыбается — впервые за полгода улыбка была настоящей, без страха и напряжения.

— Готова? — спросила она.

— Готова, — сказала я.

Мы пошли к выходу. В гостиной уже собирались остальные — все четырнадцать. Они ждали нас. Они улыбались, смеялись, обнимались. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня разливается тепло — то, которое я не чувствовала с того момента, как проснулась в этом мире. Это был дом. Не стены. А люди.

Мы вышли из корпуса вместе.

На улице было холодно. Снег хрустел под ногами, и я вдруг поняла, что это первый раз за полгода, когда я выхожу за ворота Академии. Я остановилась на мгновение, глядя на снег, на луны, на стены, которые стали моим домом. Две луны — Лигару и Абей — висели над Академией, освещая двор призрачным светом. Снег искрился, как миллионы крошечных звёзд.

Я не знала, что будет дальше. Не знала, увижу ли я Крайда. Не знала, будет ли эта неделя спокойной. Не знала, что ждёт меня за воротами — новая опасность, новые друзья, новые испытания.

Но я знала одно: я не одна. Кружка с отбитым краем была в мешке. Рядом с ней лежала засушенная веточка — подарок Зары. Новая жизнь тоже имела значение. А рядом со мной шли люди, которые стали моей семьёй.

Я сделала вдох — холодный, чистый, зимний — и пошла вперёд. Шашлык шёл рядом, его плечо касалось моего бедра. Команда — вокруг. Мы шли в город. В неизвестность. В новую жизнь.

Но мы шли вместе.