От лица Крайда.
Семьдесят лет.
Для обычного человека — целая жизнь. Для меня — только начало седьмого десятка службы. Магия не даёт стареть. Она сохраняет лицо, тело, остроту реакции. Но не сохраняет душу.
Я выгляжу на тридцать. Чувствую — на все сто. Или на тысячу. Когда живёшь так долго, годы перестают быть мерой времени. Они становятся грузом. Каждое дело — ещё один камень в рюкзак, который не снять.
Тридцать первое дело. Сорок седьмое. Пятьдесят девятое. Я перестал считать после пятидесятого. Лица стираются, имена исчезают. Остаётся формула: угроза — локализация — нейтрализация. Механизм, который работает без сбоев уже столько лет, что я перестал задумываться, зачем он вообще нужен.
Я видел, как уходят династии. Как переписываются карты. Как тускнеют звёзды на небе, которое не меняется никогда. Я задерживал магов, проклинавших своих королей. Замораживал некромантов, призывавших демонов на рыночных площадях. Сдавал в Канцелярию тех, кто перешёл черту — и тех, кто только собирался.
Все они одинаковы в одном: они не умеют молчать. Это как болезнь. Запретная магия требует жертв. Жертвы требуют криков. Крики привлекают внимание. Моё.
А она молчит.
--
Папка с делом Лиры Чёрный Шёпот лежит передо мной уже третий час. Восемь страниц мелкого текста. Список преступлений, которого хватило бы на десять жизней: жертвоприношения, призывы сущностей, ритуальные убийства, работа с артефактами третьего уровня опасности.
И ни одной вспышки за три недели.
Обычно я нахожу их по следу — как пожарный по дыму. Но здесь нет даже запаха гари.
— Она готовится, — говорю я вслух, и слова тонут в тишине кабинета. — Или умирает. Но скорее первое.
Я откидываюсь на спинку стула. Смотрю на свои руки — гладкая кожа, никаких морщин. Ирония. Ты остаёшься молодым, пока мир вокруг тебя стареет и умирает. И ты снова и снова хоронишь тех, кто был твоими ровесниками.
Но работа остаётся. Всегда.
Лира бежит на восток. К горам. К Эльдерланду.
Логично. Там её не выдадут, не арестуют, не казнят. Там примут с распростёртыми объятиями, как любую другую сильную ведьму. И когда она наберётся сил, она вернётся. Они всегда возвращаются.
Вопрос в том, с чем.
--
Я закрываю глаза. Снова вижу её — не на листовке, а в лесу, в сумерках Тенебриса. Раненый зверь рядом с ней. Белый саблезуб со сломанной лапой. Она сидит с ним, не поднимая рук. Не колдует. Не угрожает. Просто… говорит.
Это неправильно. Это не в профиле.
Некроманты не спасают диких животных. Фамильяры рождаются в неволе, их выращивают с детства. Взрослого хищника нельзя сломать, привязать или подчинить. Его можно только убить.
Или…
Я открываю глаза. В них — лёд. Таким холодным меня не видел никто из живущих. Но я помню всё. Каждое дело. Каждое лицо. Каждую жертву, которую не успел спасти.
Ритуалы перехода. Граница между мирами — не просто стена. Её можно прорвать. Для этого нужна кровь. Не человеческая — слишком слабая. И не магическая — слишком предсказуемая.
Кровь дикого зверя, который пошёл за магом по своей воле. Добровольная жертва.
Вот что она растила. Не союзника — ингредиент.
Я чувствую, как холод пробегает по позвоночнику. Не от страха. От ярости. Она сыграла меня. Заставила сомневаться в собственном опыте, пока выхаживала смерть на поводке.
--
— Айлон.
Дверь открывается. Рыжий офицер — мальчишка лет двадцати, который ещё верит, что служба — это честь и приключения. Через пятьдесят лет он будет таким же, как я. Если доживёт.
— Слушаю, лорд Крайд.
— Проверьте все тропы к восточным предгорьям. Перекрыть перевалы. Если увидите саблезуба — не приближайтесь. Докладывать мне лично.
— Есть.
— И… — я замолкаю на мгновение. Смотрю на него. — Если вы найдёте её, не пытайтесь брать живой. Она опаснее, чем вы думаете.
Он уходит. Я снова смотрю на карту. Столько лет я веду эту охоту. И каждый раз — одно и то же. Только лица меняются.
— Ты не прячешься, Лира, — шепчу я. — Ты идёшь на охоту. И зверь — твой ключ к побегу. Я не позволю тебе уйти.
--
Я беру плащ и выхожу в ночь. Вокруг — серый, промозглый воздух Бромира, смешанный с запахом дыма и гнилой соломы. Лиловое небо тяжело висит над деревьями, и вторая луна, зелёный Абей, режет глаза своим неестественным светом.
Я смотрел на это небо тысячи раз. Оно не меняется.
Я еду в Тенебрис.
Почти сутки пути. Лес встречает меня тишиной. Ни демонов, ни воя, ни следов магии. Только шелест синих листьев над головой и влажный, холодный запах земли.
У ручья я спешиваюсь. Здесь, на примятой траве, ещё видны следы. Её следы. И его — широкие лапы саблезуба.
Я иду по ним до поляны.
Там — обрыв. Следы просто исчезают. Как будто они ушли в землю или растворились в воздухе. Я останавливаюсь, сканируя пространство стигмами. Ничего. Никакого магического фона. Никакого эха.
Она ушла чисто.
Я обхожу поляну. Замечаю дупло в старом дубе на краю. Заглядываю внутрь.
Там лежит мантия.
Чёрная. С вышивкой. Я узнаю её — она была на Лире в ту первую встречу в лесу. Серебряные нити тускло поблёскивают в темноте.
Она оставила её здесь. Намеренно.
Я вынимаю её. Пальцы чувствуют холод ткани. Сухая. Чистая. Без магии.
— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я у пустоты.
Столько лет я задаю вопросы. И почти всегда знаю ответы заранее. Но здесь — тишина. И она говорит громче любых слов.
Она хотела, чтобы я нашёл это. Чтобы я подумал, что она мертва. Или перестал искать. Или чтобы я понял: она больше не та, кем была.
Последнее кажется самым абсурдным.
Но я не могу его отбросить.
Я убираю мантию в сумку. Улика. Или ловушка. Время покажет.
--
Я возвращаюсь к лошади и еду дальше на восток. Лес редеет, уступая место холмам. К утру я у подножия гор. Ветер становится острее, и в воздухе появляется металлический привкус высоты.
Она уже где-то здесь. Или уже прошла.
Я останавливаюсь у старого пограничного знака — каменной стелы, испещрённой трещинами и лишайником. За ней — ничейная земля.
Здесь пахнет тишиной. И опасностью.
— Ты не убежишь, — говорю я в ветер. — Столько лет я за тобой такого не видел. Ты — не Лира. Или ты — Лира, но уже другая.
Я забираюсь выше, на гребень. Внизу — долина. Бескрайняя, пустая, залитая первым светом лилового рассвета.
И там, на краю видимости, я вижу движение.
Маленькую точку. Два силуэта.
Она. И зверь.
Они не бегут. Они идут медленно, как будто у них есть время.
Я сжимаю поводья. Ярость смешивается с холодной ледяной ясностью. Столько лет я охочусь за такими, как она. И ни разу не ошибался. Но сейчас...
— Я найду тебя, — шепчу я. — И когда найду — я спрошу. И получу ответ. Потому что если ты просто преступница — я тебя заморожу. А если ты — что-то другое… — я замолкаю, чувствуя, как слова застревают в горле, — тогда мне придётся переписать всё, что я знал о тебе.
Я пришпориваю лошадь.
Ветер бьёт в лицо. Время уходит. Как всегда.