На третий день Маша проснулась с чётким осознанием: без нормальной сметы она в этом гадюшнике утонет. Замок стоял огромный, плыл по швам, а весь её рабочий арсенал — глина, пять дубовых досок да наглый гусь — смотрелся на фоне этой разрухи мягко говоря скромно.

Найдя в спальне обрывок древнего пергамента с какими-то занюханными записями на обороте, она уселась на койку и принялась малевать угольком:

«Крыша. Главный зал — три дыры. Кухня — две. Спальня прораба — одна. Коридор второго этажа — провал на провале».

Перечислила всё, где глаз спотыкался: штукатурка отваливалась пластами, доски пола скрипели и прогибались, а вместо стёкол в рамах торчали драные тряпки. До гусятника ноги пока не дошли, но туда Маша решила заглянуть позже, когда наберётся духа.

Выйдя в коридор, она направилась к лестнице на второй этаж. На площадке её уже караулил Геннадий.

— Ты чё, опять на посту, бригадир? — оглядела его Маша.

Гусь с достоинством выдохнул «Ш-ш-ш!». Она посчитала это за: «Слежу за ходом работ».

На втором этаже царил полный аврал: потолки ниже, темнотища, а дух плесени стоял такой, что в носу крутило. Первая же комната встретила голыми камнями. Вторая оказалась забита трухлявыми сундуками, к которым веку не прикасались. А вот в третьей проглядывала жизнь — койка, стол, а на подоконнике догорала оплывшая свечка.

В комнате обнаружился тот самый мальчишка-Служка, который в первый день притащил ведро с песком. Он сидел с книгой, но при появлении Маши подхватился так, что отшвырнул фолиант в угол:

— М-миледя! Я не злом, миледя! Я тут тихонько!

— Да не ори ты, — поморщилась Маша. — Зовут-то как?

— Томас я…

— Томас, доски целые в замке есть? Не сгнившие?

Парень моргнул, вылупившись на графиню так, будто она потребовала сдать налог золотыми.

— Так в подвале, миледя… Под башней. Там склад старый, только туда не ходит никто — темно, да и сыростью несёт.

— Прорвёмся, — скомандовала Маша. — Пошли, покажешь.

Томас попятился, явно опасаясь идти с хозяйкой в тёмное брюхо замка, но перечить не решился. Спустились в нижний склад. Там действительно валялся штабель дубовых брусьев. Снизу всё давно сожрал грибок, а вот верхний ряд оказался хоть куда — сухой и крепкий.

— О, вот это наш материал, — повеселела Маша. — Бери за тот край, тащим во двор.

Вытащив доски на свет, они сложили их у крыльца. Геннадий подошёл, потрогал дерево клювом и отрывисто гоготнул, занеся маневр в журнал одобренных действий.

— Молодец, Томас, свободен, — похлопала парня по плечу Маша.

Тот неловко улыбнулся и дать дёру. Маша же прикинула объем. Досок густо не было, но на первоочередную заплатку хватит. Глина есть, песок есть, солома со двора сгодится. Главное — заткуть течь над кухней, иначе первый же дождь смоет всю её штукатурку.

Только без длинной лестницы на крышу было не залезть.

— Рагнар! — Маша без стука ворвалась в графские покои. — Разговор есть.

Граф приоткрыл один глаз, сканируя её уставшую фигуру:

— Опять ты со своими механизмами?

— Мне стремянка нужна, — отрезала Маша. — И пару мужиков из дворни, чтоб снизу подстраховали, пока я стропила латать буду. Организуешь?

Рагнар медленно сел на кровати, смерив её с ног до головы:

— Ты сама на крышу полезешь?

— А ты, что ль, подсобишь? — хмыкнула она. — Ты же у нас угасаешь.

Граф поморщился, точно от зубной боли:

— Лестницу Томас принесёт. Но если грохнешься — копать тебе могилу у меня сил нет.

— Спасибо на добром слове, опора ты моя, — оценила Маша и вышла.

Рагнар не соврал. Через полчаса Томас и ещё двое бедолаг из конюшни приволокли длинную, тяжёлую деревянную лестницу. Маша лично простучала каждую ступеньку — держится.

Геннадий уселся у основания лестницы, вытянув шею кверху.

— Не суетись, бригадир, страховка на месте, — бросила ему Маша и полезла наверх.

На крыше ветром едва не сорвало юбку, но фронт работ открылся чёткий. Три огромные дыры над пищеблоком и россыпь мелких щелей. Маша закатала рукава, подтащила доску и принялась работать. Прибивала дуб к стропилам найденными ржавыми гвоздями, а сверху густо замазывала глиняным замесом с соломой. Конструкция выходила корявая, но намертво закрывала провал.

Слуги снизу смотрели на этот перформанс открыв рты. Графиня, висящая на высоте трех этажей с молотком и в измазанном глиной платье, в их картину мира не вписывалась категорически.

К вечеру Маша сползла вниз. Руки отваливались, в волосах застряла солома, но над кухней больше не светилось небо.

— На сегодня аврал окончен, — вытерла она лбом пот, обращаясь к Грете, высунувшейся из дверей. — Завтра за холл возьмёмся.

Кухарка только качнула головой:

— Совсем вы переменились, миледя… Будто подменил кто.

— Это называется здоровый практицизм, Грета, — отмахнулась Маша.

Она присела на деревянный валик у крыльца. Геннадий тут же подошёл и уткнулся теплым клювом ей в ладонь.

Подняв голову, Маша заметила, что из окна второго этажа за ней наблюдает Рагнар. Граф стоял у рамы, подставив лицо вечернему ветру, и в его глазах пробивалась легкая, почти невидимая ухмылка.

«Смотри, смотри, отлеживай бока, — подумала Маша, устало щурясь на закат. — Завтра я и тебя к делу приспособлю».