Снег шёл.

Машина стояла у ворот. Рико что-то говорил Марко. Она слышала. Смотрела на особняк сквозь стекло. Окна второго этажа светились оранжевым, как будто там просто зажгли все лампы сразу.

Потом взрыв.

Глухой удар изнутри и все окна второго этажа вышибло наружу в одну секунду. Стекло, рамы, шторы. Пламя выплеснулось языком наружу и втянулось обратно. И дом загудел — низко, будто земля расходилась.

Что-то щёлкнуло внутри. Почти незаметно, как когда гасят свет в дальней комнате. Где-то за грудиной что-то закрылось. Плотно. Без звука.

Большой палец сам нашёл нижние зубы. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Крыша над западным крылом просела медленно, аккуратно и осела внутрь. Сноп искр ушёл вверх в чёрное небо. Она смотрела на искры. Считала их. Одна. Две. Три. Четыре — погасла. Пять — погасла.

Снаружи кричали. Сирены — далеко, нарастающие. Красные огни в конце улицы.

Она считала искры.

Щёлк. Щёлк.

Рико сел спереди. Обернулся.

— Элис.

Она смотрела на дом.

Он сказал что-то Марко.

Машина тронулась.

Она смотрела на особняк, пока он не исчез за поворотом. Потом смотрела на зарево над крышами. Потом зарево исчезло за углом.

Темнота. Снег.

Палец щёлк о зубы. Щёлк. Щёлк.

По щеке шло тёплое, медленно тихо, она не вытирала. Смотрела в темноту за окном и дышала. Коротко.

Считала фонари.

Квартира была холодной.

Рико включил свет в прихожей. Прошёлся по комнатам. Вернулся.

Она стояла посреди гостиной и смотрела на стену.

Он достал из кармана ключ. Положил на столик рядом с её рукой.

— От кабинета. Корелли так решил.

Она посмотрела на ключ. Маленький, латунный, с потёртым краем. Взяла. Сжала в кулаке.

— Дверь не открывай. Никому.

Вышел. Замок щёлкнул.

Она осталась.

Разжала кулак. Посмотрела на ключ. Положила на столик аккуратно, идеально ровно. Прошла в спальню. Легла на кровать поверх покрывала не разуваясь, не раздеваясь. Уставилась в потолок.

Палец — щёлк о зубы. Щёлк. Щёлк.

Потолок был серым в темноте. Она считала трещины. Одна — длинная, от угла до середины. Две маленькие рядом. Три. Четыре — почти не видно.

По виску шло тёплое. В волосы. В подушку.

Она не двигалась.

Дышала.

Миссис Хиггинс появилась на следующее утро. Пришла без предупреждения. Просто открылась дверь и запах кофе пошёл по квартире. Поставила тарелку. Сказала ешь и вышла в прихожую, не ждала пока Элис закончит.

Вечером вернулась. Зашла в спальню. Постояла у кровати. Элис смотрела в потолок и не двигалась. Миссис Хиггинс села на край. Молча. Положила руку ей на волосы — один раз, тихо — и убрала.

— Спи, милая.

Элис закрыла глаза.

Миссис Хиггинс приходила каждый день. Еда, тишина, иногда рука на волосах вечером. Больше ничего. Этого было достаточно. Наверное.

Голоса в прихожей на третий день. Миссис Хиггинс и кто-то ещё, тихо, коротко. Потом шаги. Том появился в дверях спальни.

Посмотрел на неё.

Она смотрела в потолок.

— Тело не нашли, — сказал он. — Завалы разбирают. Уже третьи сутки. Тела нет.

Она не ответила.

Щёлк.

— Элис.

— Слышу, — сказала она.

Голос вышел ровным. Чужим. Как будто говорил кто-то другой из её горла.

Том помолчал.

— Это ничего не значит пока. Ходы в подвале ещё не все проверили. Есть места где

— Хорошо, — сказала она.

Том замолчал.

Она смотрела в потолок.

Трещина. Одна. Две.

Он постоял. Потом тихо:

— Элис. Папки, которые ты собирала. Когда будешь готова скажи.

— Потом.

Том не стал спорить. Прошёл на кухню. Запах еды. Принёс тарелку. Поставил на тумбочку.

— Поешь.

Она села. Взяла ложку. Ела.

Том сидел на стуле у стены и смотрел на неё и молчал. Это было хорошо. Слова были бы хуже.

Тарелка опустела.

Она легла обратно.

— Я буду здесь, тебе нужно вернуться. — сказал Том.

— Хорошо.

Закрыла глаза.

Щёлк. Щёлк.

Трещина от угла до середины.

Снег за окном.

Том звонил на пятый день. На шестой тоже. Она брала трубку, говорила слышу, клала обратно.

Рико пришёл на седьмой день.

Она слышала шаги на лестнице — посчитала автоматически, двенадцать — и не пошевелилась. Лежала на диване, смотрела в потолок. Трещина от угла до карниза. Начинается в двух ладонях от стыка, идёт с уклоном четыре градуса, теряется в штукатурке над окном.

Он вошёл. Остановился на пороге.

Она не обернулась.

Он прошёл через комнату. Поставил что-то на стол рядом с ней. Папка — она слышала по звуку, плотный картон. Постоял. Не сел.

— Элис

— ммм

— Вам нужно это знать. Корелли перед — он запнулся, — перед тем как поехать в особняк, мы начали наводить информацию. Уже после я продолжил.

— Что это.

— Причастность Харпера. — Пауза. Короткая, точная. — Вас внедрили не случайно.

Трещина шла от угла к карнизу. Четыре градуса.

Она села.

Папка лежала на столе серая, без подписи, тесёмка завязана в один узел. Она развязала. Внутри листы. Таблицы. Даты. Имена. Цифры выстроились сами.

Харпер. Моретти. Даты. Транзакции. Имена людей, которых она не знала и одно, которое знала слишком хорошо.

Её отец.

Она остановилась. Перечитала строку. Положила страницу лицом вниз. Подождала. Потом перевернула обратно.

Читала дальше. Страница, другая, третья. Цифры говорили то, что слова не умеют — точно, без интонации, без жалости. Схема была простой. Красивой даже.

Харпер знал. Знал до неё. Знал когда пришёл в контору с папкой с её именем. Знал когда говорил про болезнь матери. Когда давал изумруды.

Знал и пришёл именно к ней. Не случайно.

Но была ещё одна строка.

Маленькая. В углу таблицы. Дата: 30 августа двадцать восьмого.

Сумма переведена на счёт клиники «Гленкоу Хоспитал». Получатель — Мэри Грейсон.

Элис смотрела на эту строку.

Оплата лечения матери.

Которую Харпер назвал своим жестом доброй воли. Способом «снять нагрузку» чтобы она могла сосредоточиться на работе.

Дата транзакции стояла за три дня до разговора в переговорной.

Значит он знал.

Он не предлагал мне выбор. Он оформлял уже принятое решение.

Фотография маленькой девочки лежала у неё в ящике стола с октября.

Открыла ящик. Взяла её. Посмотрела.

Девочка щурится на солнце. Смеётся. Держит что-то в руках.

Настоящая она или нет — не знала. Не знала ничего кроме того, что этот человек пришёл к ней с папкой и с историей про сестру и с оплаченным лечением — и каждая из этих вещей была инструментом.

Даже горе.

Особенно горе.

Элис положила фотографию на стол лицом вниз.

Закрыла папку.

За окном темнело. Она не заметила когда.

Палец лежал на зубах — неподвижно. Не щёлкал.

Семь дней. Завалы разобрали. Тело не нашли. Это что-то значило или не значило ничего — она не знала. Но папка лежала перед ней и цифры стояли в голове ровными столбцами — и что-то внутри, то самое что закрылось в ту ночь за грудиной, чуть сдвинулось. Совсем немного.

— Позови Тома.

Рико не двинулся.

— И что после, — сказал он.

Она посмотрела на папку. На цифры, которые ещё стояли в голове ровными столбцами.

Встала.

Прошла к окну. За стеклом снег, фонари, тёмная улица.

— Мстить.