Он ушёл в семь.

Я слышала как он одевается, тихо, без лишних движений. Запонка. Пауза. Шаги к двери.

— Запри, — сказал он.

Дверь закрылась.

Я лежала ещё минуту. Смотрела в потолок. Слышала как лифт забирает его вниз, металлический выдох механизма, а потом тишина. Только город снаружи.

Я встала. Подошла к столу. Налила воды. Выпила ровно, методично, стакан за стаканом, как будто это могло что-то промыть внутри.

Сегодня я скажу ему.

Мысль простая. Безесли икогда иможет быть.

Я поставила стакан.

Пальто лежало на стуле у окна.

Я взяла его. Накинула. Сунула руки в карманы — и пальцы правой руки наткнулись на что-то.

Листок.

Небольшой. Сложенный вчетверо.

Я вытащила его. Развернула.

Мой почерк. Три строки. Цифры, инициалы Т.Х., название банка. Заметки которые я делала три дня назад — машинально, засунув в любой карман который оказывался под рукой.

Я смотрела на них.

Потом, очень медленно, оглянулась на столик у дивана.

Вечером пальто лежало там.

Когда он накрывал меня ночью — он брал его. Я помнила это. Его руки — как тянул пальто с дивана не вставая, как накинул мне на плечи.

Его руки были в карманах.

Нет.

Пальцы сами сложили листок — раз, ещё раз, маленький квадрат.

Я убрала листок обратно. Застегнула пальто. Вышла.

На улице было минус восемь.

Я шла по Мичиган-авеню и не чувствовала холода. Ноги шли. Руки были в карманах. Левая нашла листок немедленно.

Я вытащила её. Убрала в другой карман.

Через полквартала рука снова была там.

Том ждал в парке у пруда.

Воротник поднят. Руки в карманах. Увидел меня издалека и не двинулся навстречу — просто смотрел как я подхожу. Под глазами тени такой глубины, будто он не спал со вчера.

— Я собираюсь рассказать ему, — сказала я вместо приветствия.

Том не ответил сразу. Смотрел на чёрный лёд пруда — тонкий слой снега поверх, первые следы чьих-то ботинок у края.

— Нет, — сказал он наконец.

— Том–

— Нет. — Он повернулся. — Ты понимаешь, что произойдёт? Не может, а произойдёт. Он убьёт тебя в том же кабинете, где ты сейчас работаешь и Рико вынесет тебя в том же пальто, в котором ты пришла.

— Я знаю на что иду.

— Нет, Элис. — В его голосе было что-то натянутое, как трос перед обрывом. — Ты думаешь, что знаешь. Ты думаешь, что он посмотрит на тебя и это что-то изменит, но там человек, которому ты только что объяснила, почему он был прав в том, чтобы никому не доверять.

Я молчала.

— Тогда пойди со мной, — сказал он. Тихо. — Я могу зайти с тобой. Официально. Если он знает, что там стоит полиция–

— Тогда он не услышит меня. — Я покачала головой. — Это должна быть я. Только я. Иначе незачем идти.

Том закрыл глаза на секунду.

— Ты хоть понимаешь–

— Том. — Я остановила его. — Он вчера ночью рассказал мне всё. Всё. Не был обязан. Просто сказал. И я не могу смотреть ему в глаза, зная, что я единственная, кто лжёт в этой комнате.

Том долго молчал.

Смотрел на меня так, как смотрят, когда уже знают, что проиграли и всё равно ищут ход.

— Он сделал тебя уязвимой, — сказал он тихо. — Специально или нет неважно. Ты теперь защищаешь его. Внутри. Вот здесь. — Он коснулся своей груди. — И ты идёшь туда не потому, что это правильно. Ты идёшь потому, что не можешь не идти. Это разные вещи, Элис.

— Я знаю, что это разные вещи.

— И всё равно идёшь.

— И всё равно иду.

Он отвернулся к пруду. Долго стоял — неподвижно, только пар от дыхания в холодном воздухе.

— Если я скажуне ходи — ты не пойдёшь? — произнёс он наконец. — И будешь жить с этим. А это тоже смерть, просто медленная. — Пауза. — Поэтому я не скажу. Но я буду здесь. Звони в любое время. Если не позвонишь до полуночи, я приду сам. Официально. С людьми.

— Том, прошу–

— Это не обсуждается. — Он повернулся. Посмотрел на меня прямо, без театра. В его глазах было что-то, что он никогда не называл вслух и сейчас тоже не назовёт. — До полуночи. Договорились?

Я кивнула.

Он коснулся моего рукава, на одну секунду, не больше, и убрал руку.

— Просто будь жива.

Я ходила по улицам до темноты.

Просто ходила. Стейт-стрит. Потом Вабаш. Потом куда-то на запад, я не смотрела на названия. Мимо витрин, мимо газетных киосков, мимо подвальных баров откуда в щели выбивался джаз — труба и что-то на рояле, быстрое, злое, без остановки.

Чикаго в декабре пах углём и снегом и чем-то горелым с реки.

Руки в карманах.

Три квартала до Корелли Билдинг.

Я прошла два и остановилась у фонаря.

Фонарь гудел над головой, слабый, неровный звук. Снег начинался мелкий, почти невидимый, тот, который не падает, а висит в воздухе.

Иди.

Я не шла.

Пальцы правой руки нашли большой палец левой. Согнули. Разогнули. Согнули.

Жёлтые огни в фойе. Швейцар за стеклом. Где-то там — его кабинет.

Мужчина, который сегодня утром держал пальто в руках.

Который, может быть, уже знает.

Я разогнула все пальцы разом. Выдохнула.

Пошла.

Лифт.

Коридор.

Тёмно-бордовая дорожка под ногами. Я никогда раньше не замечала, что она тёмно-бордовая.

У двери остановилась.

Подняла руку. Пальцы коснулись дерева и замерли. Три секунды. Пять.

Просто постучи.

Постучала.

Тишина.

Ещё раз.

— Войди.

Его голос. Ни усталости, ни ожидания.

Я толкнула дверь.

Полумрак. Одна лампа у дивана. Стакан на столике — непочатый, янтарный.

Он сидел в кресле. Смотрел в тёмное стекло окна, где теперь было моё отражение. Не повернулся.

Я закрыла за собой дверь. Подошла к середине комнаты. Остановилась.

Руки опустила вдоль тела. Сжала. Ногти нашли ладони, вошли в кожу, я не разжимала. Это единственное, что я себе позволила.

— Винсент. Мне нужно сказать тебе кое-что важное.