Два месяца.

Я считала — не специально, просто привычка. Числа сами выстраивались в ряд: восемь недель, пятьдесят шесть дней, примерно четыреста рабочих часов если считать вечера, когда оставалась после шести.

Была ещё одна ночь, которую я не считала. Просто не стала.

Два месяца назад я вошла в этот офис с одной папкой и легендой, которую зазубрила как таблицу умножения. Сейчас у меня был собственный ящик в картотеке, Хиггинс приносила кофе без просьбы, а Рико здоровался первым.

Винсент стал ближе. От этого не становилось легче.

Утро в пятницу начиналось как все предыдущие пятницы. В восемь я сидела за столом. В половину девятого Хиггинс принесла папку с входящими — поставила на угол, вышла не оглядываясь. В девять я уже знала что в ней, сделала пометки и отложила в стопку к ответам. За окном декабрьский Чикаго шёл своим ходом — серый, холодный, с запахом угольного дыма и близкого снега.

Марш зашёл в половину десятого. Постучал — он всегда стучал, единственный в отделе кто это делал — и положил на угол стола сводку по декабрьским авансам.

— Там в третьей строке. Я не уверен в округлении.

Я посмотрела. Третья строка была в порядке, но я понимала откуда сомнение — граница периода, переходящий платёж, два способа записи, оба формально корректные.

— Оба варианта работают. Но если будут сравнивать с ноябрём, то лучше первый.

Марш кивнул. Забрал бумагу. У двери остановился.

— Хорошая работа с реструктуризацией Q4.

— Спасибо.

Он вышел.

Я смотрела на закрытую дверь секунду. Два месяца назад Марш смотрел на меня вежливо, без агрессии, но с намерением дождаться, когда уйдёт.

Сейчас — хорошая работа, просто, без театра. Это стоило больше, чем он думал.

Я вернулась к таблицам.

Отчёт за октябрь-ноябрь лежал передо мной — финальная версия, сорок семь страниц. Три уровня счетов, четыре промежуточных держателя, ни одного прямого следа.

Каждая строка, которую я писала была одновременно двумя вещами: инструментом Корелли и доказательством для Харпера. Два месяца я удерживала эти два слоя не смешивая. Это требовало меньше усилий чем в начале.

В одиннадцать я взяла папку и пошла наверх.

Дверь кабинета была прикрыта, не заперта. Я постучала — формально, один раз — и вошла.

Корелли сидел за столом. Пиджак на спинке кресла, рукава рубашки закатаны до локтей. Перед ним карта Вест-Сайда, несколько точек обведены карандашом. Рядом бокал с чем-то янтарным, нетронутый. Он поднял взгляд, когда я вошла.

Раньше этот взгляд был оценивающим. Сейчас было иначе. Не мягче — Корелли не умел смотреть мягко.

— Отчёт. — Я положила папку на стол.

Он не взял сразу. Откинулся в кресле. Посмотрел на папку, потом на меня.

— Садись.

— Я могу оставить и уйти, если ты занят.

— Садись, — повторил он, без повышения тона.

Я села.

Он взял папку. Открыл. Читал молча.

На третьей странице остановился.

— Здесь. Четвёртый держатель. Ты изменила схему прохождения относительно октября.

— Октябрьская схема давала два дня задержки на конвертации. Я убрала одно промежуточное звено, добавила прямой переброс через торговый счёт. Итог тот же, след тот же, но на сорок восемь часов быстрее.

— Кто-нибудь ещё это видел?

— Марш подписывал итоговую строку. Деталей схемы не видел.

Пауза.

— Хорошо, — сказал он.

Он продолжил читать. Я сидела и смотрела на его руки — на карандаш, который держал без намерения писать. На то, как переворачивает страницы, без спешки.

Он закрыл папку.

— Иди сюда.

Я встала. Обошла стол.

Он отодвинул кресло чуть в сторону. Кивнул на край стола — деревянный, широкий, с той прохладой, которую дерево держит даже в тёплом кабинете.

Я присела. Юбка чуть сдвинулась — узкая, суконная, тёмно-серая. Он развернул кресло ко мне. Сидел близко, не касаясь. Смотрел.

— Как спала?

Его ладонь легла мне на колено — одновременно со словами. Поверх ткани. Тяжёлая, тёплая.

— Хорошо.

— Ела сегодня?

Пальцы сдвинулись — медленно, по внутренней стороне бедра. Я почувствовала тепло через сукно. Дыхание моё осталось ровным.

— Сэндвич.

— Один?

— Один.

Рука добралась до края юбки. Скользнула под ткань. Пальцы легли на кожу у резинки чулка. Большой палец надавил — чуть, ровно столько, чтобы я чувствовала, что он здесь и не торопится никуда.

Внутри что-то сдвинулось — тихо, неотвратимо.

— Q4 закрыт полностью? — спросил он. Голос тот же, деловой.

— Да. Последняя строка подписана Маршем вчера в пять.

— Декабрьские авансы видела?

— Марш приносил утром. Третья строка — вопрос округления. Рекомендовала первый вариант.

— Почему?

— Единообразие с январём. Если кто-то будет сравнивать кварталы, то не возникнет вопросов.

Его пальцы сжали кожу бедра — чуть сильнее. Не больно.

Я почувствовала тепло, разлившееся выше по животу, в грудь.

Подавила.

— Хиггинс сказала, что ты вчера осталась до восьми.

— Хиггинс за мной следит?

— Хиггинс докладывает. Это её работа.

— Я знаю. Я бы удивилась, если бы не докладывала.

На долю секунды на его лице появилась полуулыбка.

Ладонь сдвинулась выше. Легла на внутреннюю сторону бедра. Высоко, туда, где кожа тонкая и тёплая. Я сидела прямо. Смотрела на него. Отвечала на вопросы, которые он задавал. Тем же ровным голосом, которым спрашивал.

Совмещение двух вещей — деловой разговор и его рука, которая знает, что делает — требовало от меня удерживать две нити одновременно. Он это знал. Именно поэтому делал именно так.

— Новые люди от Сальваторе, — повторил он, будто продолжая мысль. Голос ниже на полтона чем минуту назад. — Ты посмотришь на схему во вторник.

— Да, — выдохнула я.

Он встал.

Так, что оказался прямо передо мной, между моих колен, глядя сверху. Рука его сдвинулась выше, увереннее, и мои колени сами разошлись шире, отвечая на давление его ладони прежде, чем я успела решить хочу этого или нет.

Он это заметил. Не сказал ничего, просто на секунду замер.

— Хочу видеть тебя, — сказал он тихо.

Я подняла взгляд.

Он наклонился, оставляя между нами меньше воздуха с каждой секундой, остановился у самого уха, дыхание тёплое, тяжёлое.

— Ты дрожишь, — прошептал он. — А голос у тебя ровный. Мне нравится, когда ты врёшь себе так убедительно.

Пальцы двинулись и я не сдержала звук, короткий, сорвавшийся, который тут же попыталась загнать обратно.

— Вот, — сказал он, почти у самой кожи, — это честнее.

Я вцепилась рукой в его плечо, не отталкивая, просто чтобы за что-то держаться. Стол под ладонью был холодным, дерево впивалось в кожу, и это было единственное, что оставалось твёрдым в комнате, которая переставала быть комнатой, превращаясь в узкое пространство между его голосом и его рукой.

— Скажи что хочешь этого, — прошептал он.

Я молчала.

Он подождал. Не торопил.

— Скажи, — повторил он тише, и палец сделал что-то, что выбило из меня остаток контроля вместе с воздухом.

— Хочу, — сказала я. Едва слышно, но вслух.

Что-то в нём изменилось при этом слове, дыхание стало тяжелее, рука сжалась чуть крепче на моём бедре.

Стук в дверь — два коротких удара.

Рука не остановилась. Не убралась.

— Да, — сказал он. Голос его при этом остался почти таким же ровным как минуту назад, только чуть ниже.

Дверь приоткрылась.

— Босс, машина к…

— Подожди у двери.

Тон не изменился ни на градус.

Рико не переспросил. Кивнул, отступил, закрыл дверь.

Он посмотрел на меня — и то, что было в его взгляде не имело ничего общего со спокойствием, которое он только что показал Рико.

Он наклонился и поцеловал меня, глубоко, забирая последний воздух, который у меня оставался, ладонь скользнула вверх, по бедру, по талии, легла на спину, притягивая ближе.

Следом он взял моё лицо рукой с обеих сторон, не позволяя отвернуться.

— Смотри на меня, — повторил он. Тише, чем в первый раз.

Я пыталась. Пыталась удержать звук внутри, свести его в вдох через нос, в стиснутые зубы и не смогла до конца. То, что вышло было почти беззвучным, сорванным, и именно в этой попытке скрыть — обнажилось всё, что я пыталась не показывать.

Он видел это. Не отвёл взгляд ни на секунду.

Комната сузилась до его рук и до того, как трудно было дышать.

Потом стало тихо.

Он не убрал ладони сразу. Смотрел ещё.

Я открыла глаза не сразу. Когда открыла — он всё ещё смотрел на меня так же.

— Дыши, — сказал он тихо.

Я выдохнула — рвано, неровно, и только тогда поняла, что задерживала дыхание последние несколько секунд.

Он выпустил моё лицо. Убрал руку под юбкой. Отступил на полшага, давая пространство, которого секунду назад между нами не было вовсе.

Я сидела на краю стола, юбка смята, руки всё ещё сжимали край дерева — и не сразу нашла в себе силы разжать пальцы.

Он взял со стола стакан воды, поставил рядом со мной. Не сказал ничего по этому поводу. Как будто это было частью того же порядка вещей, что и отчёт.

— Сегодня вечером у меня встреча. «Парадайс», на Кроуфорд-авеню. Частный показ. Встреча с Верой Коллинз.

Вера Коллинз. Актриса — немое кино, потом звуковое, лицо на афишах по всему Чикаго. И кое-что ещё — краем уха из разговоров Рико. Связи. Нужные люди.

— Деловая встреча? — спросила я.

— Да.

— Я поеду с тобой.

Глаза его замерли на моих губах.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я так решил.

Я выдержала взгляд.

— Это не ответ на вопрос.

Он отложил сигару. Откинулся в кресле. Смотрел с тем холодным, оценивающим интересом, который я помнила ещё с первого дня.

— Вера Коллинз не то место, где нужна женщина рядом. Это деловой разговор. Ты помешаешь.

— Я не мешаю. Два месяца не мешала. В «Чёрном бархате» не мешала.

— «Парадайс» — другое.

— Тогда объясни чем.

Тишина — короткая, плотная. Он смотрел, ища где граница и где можно надавить. Я знала этот взгляд. Умела так смотреть сама.

— Ты настаиваешь, — сказал он наконец.

— Да.

Долгая пауза.

Он взял сигару. Выдохнул дым. Когда он тянул время — значит уже решил, просто не торопился произносить вслух.

— В десять. Машина у главного входа.

Я кивнула. Встала с края стола. Одёрнула юбку.

— И молчи там, — добавил он. Смотрел в окно. — Слушай. Не комментируй.

— Как всегда.

Он не ответил.

Я вышла.

За дверью остановилась на секунду в пустом коридоре.

Рико стоял там, глядя прямо перед собой с той нарочитой нейтральностью человека, который давно научился не задавать вопросов и не показывать, что слышал больше, чем следовало.

— Мисс Алисия, — сказал он, кивнув.

— Рико.

Спустилась в бухгалтерию. Открыла личный ящик. Написала на отдельном листке: Вера Коллинз. «Парадайс», Кроуфорд-авеню. Пятница, вечер. Закрыла ящик. Вернулась к работе.

Вечером я надела тёмно-синее. Не такое откровенное, как красный шёлк из «Гранады» — плотная ткань, закрытые плечи, длина до середины икры. То, что носят когда хотят чтобы воспринимали всерьёз.

Колье — всегда последним.

В десять, без пяти, я была у главного входа. Корелли уже ждал в машине, Рико за рулём. Я открыла дверь и села.

— Успела, — сказал он.

— Я всегда успеваю.

Короткий взгляд. Ничего не добавил.

Машина тронулась.

— Вера Коллинз, — сказала я. — Расскажи мне о ней.

— Зачем?

— Чтобы не сказать что-нибудь лишнего по незнанию. Ты же не хочешь, чтобы я мешала.

Пауза. Он смотрел в окно.

— Актриса. Сейчас снимает для «Парамаунт». До этого немое кино, три года в Голливуде. Умная. Осторожная. Умеет разговаривать с нужными людьми и молчать с ненужными.

— Чего ты от неё хочешь?

— Связи. У неё есть выход на людей, которые занимаются лицензированием алкоголя — легальным, через новые законы. Сухой закон не вечен. Те, кто займёт позиции сейчас — выиграют, когда он закончится.

Это было больше, чем он обычно объяснял.

Я не прокомментировала. Сохранила.