Дети тянут Богдана за руки к себе в комнату, но он садится на корточки и говорит им: — Подождите, нужно маме помочь, а потом мы с вами поиграем, хорошо?

Дети задумываются, смотрят на меня, на два пакета в ногах и кивают, бегут ко мне и хватаются за ручки пакета.

— Давайте, я. Они тяжёлые. — Богдан забирает пакеты и несёт на кухню.

— А ты нам что-то принёс? — заглядывают любопытные носики в пакеты.

Прыгают вокруг, путаются в ногах, и больше мешают, чем помогают. Залазят на стулья, и тянутся к пакетам, вытаскивая продукты на стол. Творожки, йогурты, фрукты, мармелад, молочные батончики. Я смотрю на всё это и едва сдерживаюсь, чтобы не возмутиться. Я понимаю, что он ещё ничего не знает ни про наш быт, ни про наше питание. Батончики я им даю редко, из-за аллергии, что была года в два. Ограничиваю шоколад, сладкое они получают, но строго ограничено. Мы уже попали к стоматологам с разрушенными зубами, потому я стараюсь, когда это возможно обходится без таких допингов. Лучше сладкая морковка или яблоко и то пользы будет больше.

На первый раз я прощаю Архангельскому сладости, поговорю с ним позже на эту тему. Я понимаю, что ему хочется всё и сразу догнать, но так не получится. Этим он может сделать хуже. Они перестанут ценить то, что раньше получали за хорошее поведение и послушание, если доберутся до недозволенного.

На столе появляется рыба, икра, при чём чёрная, колбаса дорогая, мы такую практически не берём, во-первых, дорого, а во-вторых, дети её не будут есть. Нарезки копчёностей, мяса, после пачка чая и кофе. Фрукты и овощи ещё куда ни шло, но остальное… это не для маленьких детей.

— Мам, а можно нам это? — дочка хватает со стола красивую баночку с икрой и размахивает ею, я ловлю её неловкие ручки и забираю банку.

— Дарина, нет. Вам такое пока нельзя.

— Почему? — тут же дуется, — Это же папа принёс!

— Хорошо, — открываю банку, беру ложечку и набираю икру, — На, пробуй.

Она склоняется и берёт губами икру, морщится и плюётся.

— Фу! Не вкусно! Бе-е!

— А я о чём говорила? Идите в комнату, папа сейчас к вам придёт. — дети спрыгивают со стульев и убегают к себе.

— Прости, я не знал, что взять. — начинает Богдан.

— Потому я и сказала, что для начала нужно было спросить у меня. И вообще, я, конечно, тебе благодарна за это…, но пожалуйста больше так не делай. Большую часть из этого они не едят, и мы не привыкли к таким продуктам.

— Хорошо, без проблем. Скинь мне список, что ты обычно покупаешь.

— Зачем? Я справляюсь.

— Я понимаю, но я тоже хочу участвовать в вашей жизни. Дай мне этот шанс.

Он смотрит открыто, не юлит, не оправдывается и я ему верю. Начинаю убирать продукты, и киваю.

— Хорошо. Но ты должен знать, что мне пока не привычно вот так принимать подарки и продукты. И да спасибо за цветы и пирожные. Дети утром были в восторге, но опять же им нельзя много сладкого. У них может выступить диатез.

— Я научусь, обещаю.

— Хорошо. Ты голоден? У нас запечённая курица и картошка по-деревенски, ещё салат овощной?

— С удовольствием. Только руки помою. Можно?

— Да, конечно. Ванная в коридоре прямо.

— Разберусь. — он уходит, а я убираю оставшиеся продукты по шкафам и холодильнику. Накрываю стол, поправляю салфетки и почему-то волнуюсь. — Дети, ужинать! — зову их.

— Идём! А папа где? Он же с нами останется?

— Останется, он в ванной. Да и вам тоже нужно помыть руки.

— Мы быстро! — снова убегают и я слышу, как они щебечут с отцом, льётся вода, слышится смех. И через несколько минут они все возвращаются.

Дети усаживаются на своих обычных местах. Богдан стоит в дверях, рассматривая картину того, как дети сидят за столом, я суечусь с тарелками.

— Присаживайся. — поворачиваюсь к нему.

Он стягивает китель, вешая его на спинку стула и садится за стол, туда куда я указала. Ставлю перед ним тарелку, и сажусь рядом. Сегодня мы похожи на самую настоящую семью, шумную, счастливую и кажется впереди у нас только всё хорошее. И почему-то я не чувствую, что он лишний, он идеально вписался в наш маленький мирок и занял своё место.

Мы ужинаем, дети убегают первыми, а мы ещё сидим за столом.

— Спасибо, было очень вкусно. Тебе помочь с посудой? — он поднимается и расстёгивает рукава рубашки, закатывая их.

— Нет, спасибо я справлюсь, но ты пока можешь поиграть с детьми. Ты же к ним пришёл? Они ждали тебя. Им скоро спать укладываться.

— Хорошо. Но, в следующий раз ты меня так просто не отправишь. Сначала уборка, а после игры.

Мне хочется сказать, что это наш дом и наш мир, в который он решил вмешаться и у нас свои правила, но я молчу, прикусываю язык. Понимаю, что сама выставляю границы и иголки, боясь его присутствия так близко.

Но, он обещал не давить и не делать ничего, что мне не нравится. Он уходит к детям, я спокойно выдыхаю и заканчиваю уборку кухни. Когда стол блестит, я не решаюсь идти к ним, у них должно быть время вместе без меня. Наливаю себе чашку чая и сажусь за стол, грея руки о чашку.

Не замечаю сколько проходит времени, словно очнувшись ото сна, вздрагиваю и смотрю на время — почти половина десятого, детям давно пора в постель. Ополаскиваю чашку и ставлю сушится, выключаю свет на кухне и иду в детскую, там на удивление тихо, заглядываю и удивляюсь представшей картине — дети спят в своих кроватях, а генеральный прокурор региона сидит на полу между кроватями у стены и тоже спит.

Прохожу тихо, стараясь не разбудить детей, улыбка касается губ, слегка дотрагиваюсь до плеча Архангельского, чтобы разбудить и тут же лечу на пол. К моему облегчению и радости до пола не долетаю. Падаю на крупное мужское тело, вцепив зубы с тихим охом.

— Ты совсем охренел? Что это было? — шиплю в лицо мужчины.

— Прости, реакция организма. Я уснул.

— Я заметила. Потому и подошла разбудить, а ты… отпусти уже меня!

Его руки расцепляются за спиной, и я сползаю на пол, поднимаюсь, посматривая на детей — не проснулись ли. Архангельский поднимается следом, мы выходим из комнаты, я прикрываю дверь и иду в гостиную.

— Тебе пора. — поворачиваюсь к нему.

— Да, ты права. Спасибо, что позволила мне побыть с ними.

— Они давно об этом мечтали. — он смотрит на меня, внимательно будто хочет найти что-то ещё, — Да я понимаю, что это из-за меня, не нужно на меня так смотреть. Даже если бы я тебе сказала сразу, учитывая твой диагноз ты бы мне поверил? — и читаю по глазам, что нет, не поверил бы. — Нет, и всё могло быть хуже, чем сейчас. И сейчас ты не сомневаешься ни капли.

— Мне было трудно в это поверить. Я знал диагноз, но шанс всё равно был, хоть и минимальный стать отцом. А поверил сразу, потому что понял, что они похожи на меня в детстве. У меня даже фото где-то есть. Это было шоком, но приятным. И я понял, что меня кто-то и где-то обманул. И я с этим ещё разберусь.

Он забирает свой китель, накидывает его и идёт в прихожую, обувается, выпрямляется, одёргивает пиджак и смотрит на меня.

— Спокойной ночи, прокурор.

— Спокойной ночи, Ольга. Я наберу завтра?

— Хорошо. Только без очередных подарков и сюрпризов.

— Понял. Принял. До завтра.

Киваю, он выходит, и я становлюсь в дверях провожая его, Богдан вызывает лифт, поворачиваясь и смотря на меня. Взгляд длится пару секунд, и я первой отвожу взгляд, закрываю дверь на замок и опираюсь на неё спиной. В душе происходит что-то непонятное, словно я теряю что-то своё, родное. Я прогоняю это чувство и иду в ванную, раздеваюсь и встаю под душ.

Завтра снова утро и рабочий день, некогда медитировать и расслабляться. Забираюсь в холодную постель и укрываюсь одеялом, закутываясь в него, а сама почему-то представляю, что было бы если бы он остался? Смогу я всё отпустить и простить? И другой вопрос — хочу ли я будущее рядом с ним?

Потяну ли я генерального прокурора с его постоянной тяжёлой работой, с его связами и властью, с его контролем и вечной занятостью? Думать об этом тяжело, я в раздрае, чувства скопом навалились, и я сама пока не понимаю, чего бы я хотела. Но одно могу сказать точно — те чувства, что я хоронила шесть лет они никуда не делись, они всё это время были здесь, рядом. Ждали своего часа, копились и будоражили, не давали развалится на части. И во мне жила надежда что когда-нибудь мы можем встретиться и тогда…