*Алена*

— Это кто такая сладкая пироженка?

— Сефа!

— Это кто такая вкусная конфетка?

— Сефа!

— Это кто самая красивая в мире принцесса-королева-бабушкино золотко?

— Сефа!

Дальше бабушка долго обнимает и целует внучку. На ручках носит, тискает. И еще много-много ласковых слов говорит. Даже я не настолько многословная по части приятностей, как моя мама.

Я ее никогда не останавливаю, потому что в детстве ее любовь и внимание заставляли меня чувствовать себя центром мироздания. Маминой любви было так много, что с лихвой хватало на нас с сестрой.

Сейчас вот Стешина очередь купаться в ней. Я каждый раз смотрю на маму со Стешей, и в груди становится тепло — я помню, как была на ее месте, и до чего же это было сладко!

— А сейчас еще дедуся придет, покатает нашу Стешу на конике, — мама мимоходом целует меня в щеку. — На кухне шоколадные эклеры, чай с липой твой любимый. Иди и сестру свою захвати. Она в спальне в телефоне сидит, зрение и осанку себе портит. Повлияй на нее.

— Ну да, именно я для нее авторитет, — закатываю глаза. Оставляю Стешу и дальше купаться в бабушкиной бесконечной любви, а сама иду к Оле в комнату. Она и правда в телефоне. Лежит себе на кровати в обнимку с миской винограда, в ушах наушники, на ногах пышные меховые тапочки.

— Ай соу ю денсин, м-м-м, — тянет фальшиво, но с таким удовольствием, что невольно заслушаться можно.

— Айлл невер би зе сейм агейн, а-а-а, — подвываю и хохочу. Ни одной из нас боженька голоса не дал. И хор не помог.

— Хеллоу, — Оля тянет за шнур и снимает наушники, — не слышала, как вы пришли.

— А мы вот пришли. И я зову тебя спокойно поесть эклеры, пока бабуля отвлекает Стешу.

— Пошли, систер, так и быть, составлю тебе компанию, — Оля отдает мне чашку с виноградом, потягивается. Худенькая и тонкая, как я была в ее годы. Попа и грудь у меня с беременностью отросли на маминых вкусняшках, да так со мной и остались, никак не покинут.

— Отец опять в домино засел с друзьями?

— Ну так традиций никто не нарушает. Домино это святое для мужчины его возраста.

— А еще рыбка и пивко, — иду по коридору родного дома. Со стен на меня смотрят фотографии разных лет. Детский садик, школа, лагерь, семейные праздники. У самой кухни добавились фотографии со Стешей.

— Папа молодец, и сам развеется, и маме даст отдохнуть от своего брюзжания. И мне мозг не выклевывает.

— А тебе почему?

— Так у Петровича сын из армии пришел, — Оля выставляет кулаки с двумя пальцами вверх и басит: — Вот такой пацан! Не пьет, не курит, на завод мастером устроился!

— Ох, мечта, — сажусь за стол и подпираю кулаком щеку.

— Не моя, — Оля фыркает и откусывает половину эклера. — Ммм, мамуля превзошла саму себя.

Выбираю на тарелки самый привлекательный для меня эклер и тоже откусываю. Вкусно безбожно.

— Как же хорошо, что я вами больше не живу, — жмурюсь, — я бы точно весила тонну мамиными стараниями. И как только тебе удается оставаться худой.

— Учеба, ночные дискотеки, несчастная любовь, — жуя, перечисляет Оля. — Как там твоя, кстати?

— Что моя?

— Несчастная любовь.

— Добрая девочка, — откладываю свой эклер. Есть расхотелось.

— Так как там ваша встреча прошла? В Москву забирает?

— Оля, — роняю лицо в ладони и стону. О чем она вообще говорит? Она хоть думает? Никогда Басов не позовет меня в Москву. Зачем я и Стеша ему там? Кажется, я уже смирилась с тем, что он будет у нас наездами и придется сказать Стеше, что Илай ее папа. Но Илай продолжит свою жизнь после развода, найдет себе еще одну модель, может, даже ослепительнее, чем Агата. Будет кутить.

Да и мне незачем туда ехать.

— Конечно нет, — убираю я руки, — что за глупости?!

— И чего он тогда хочет?

— Признать Стешу и помогать алиментами.

— И все? — Оля явно разочарована.

— Да, — развожу руками.

— Ну и дурак, — сестра кривится, и мне кажется, что-то недоговаривает.

— О чем ты?

— Мужчина любит ребенка, только если его мать ему интересна.

— Глупости. Приемных согласна, но свои дело другое.

— Да брось, ты статистику разводов видела? А сколько мужчин не платят алименты своим детям? Да таких семьдесят процентов! Семьдесят! Остальных заставляет система. Ну и ладно, может, один процент реально сознательных, но это, считай, вымирающий вид.

— Да он просто разводится, — не выдерживаю я, — а значит, детей с Агатой у них не будет. — Его отец мне врал. — Вот он и хочет заботиться о Стеше, потому что других детей на данный момент у него нет. Перестать, Оля. Зачем ты постоянно намекаешь на какие-то чувства? Их нет.

— С твоей стороны точно есть.

— Давно прошли, — огрызаюсь я.

— И что ты собираешься делать тогда? И дальше мозги Адаму пудрить?! — Глаза Оли увлажняются. Она быстро отворачивается, но поздно. Я уже все поняла.

— Оля, — поднимаюсь на ноги, — Оленька, ты что? Ты?..

— Отстань! — выбегает из кухни. Я заторможенно оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, не показалось ли мне. Но нет, она именно так отреагировала. Точно не показалось.

В гостиной застаю притихшую маму со Стешей на руках. Они на диване перед телевизором с включенным музыкальным каналом возятся с куклами.

— Что с Олей? — мама недоуменно поднимает брови.

— Где она?

— Схватила куртку и выскочила за дверь. В тапочках. Алена? — В ее голосе нарастает тревога.

— Сейчас вернусь, мам, — вставляю ноги в полусапожки, накидываю пальто. Хватаю стоящие рядом Олины ботинки.

— Да что происходит?

— Вы играйте, все нормально. Это у нас тут спор вышел, сейчас помиримся, — выбегаю следом. И где ж ее искать, в куртке и тапочках? Оля, черт возьми! Да почему ты мне раньше не сказала?