«Арт-Консульт» я узнал сразу. В прошлой жизни Громов пользовался услугами этой фирмы на закрытых торгах, а её владелец Григорий Петрович Алтунин однажды обещал отплатить мне за помощь в деле о графике с сомнительным провенансом.
Я набрал офисный номер, затем мобильный Алтунина. Первый не отвечал, второй оказался отключён. В справочной мне сообщили, что «Арт-Консульт» прекратил работу четыре месяца назад.
Первая же ссылка в поиске объяснила, почему: «С глубоким прискорбием сообщаем, что 14 марта скоропостижно скончался Григорий Петрович Алтунин, основатель консалтинговой компании „Арт-Консульт“, член Союза антикваров России…»
Только тогда я открыл присланный «Аурумом» файл ещё раз и заметил дату внизу страницы. Списку аккредитованных представителей было почти полгода. Вячеслав отправил мне старую редакцию, в которой фирма Алтунина ещё числилась действующей.
В списке оставались и другие аккредитованные представители, но они работали только с постоянными клиентами либо устанавливали минимальный лимит от полумиллиона рублей и отдельную комиссию. Таких денег у меня не было. Поэтому оставался единственный доступный мне легальный маршрут: ехать в аукционный дом лично, подать заявку как частное лицо и попытаться получить допуск через рекомендацию или приглашение.
Чем, собственно говоря, я и занялся утром следующего дня. На предварительный просмотр в десять я уже не успевал, но сначала нужно было хотя бы понять, зарегистрируют ли меня вообще.
Аукционный дом «Аурум» находился в особняке на Пречистенке. В двухэтажном здании жёлтого цвета, с лепными наличниками и вывеской, которая выглядела так, будто висит здесь ещё с девяностых. Вывеска была бронзовая, с патиной, и буквы на ней — тонкие, изящные, дореволюционного начертания. Козырёк над входом поддерживали два кованых кронштейна. На ступеньках стоял вазон с каким-то вечнозелёным кустом, который, судя по пожухлым листьям, переживал не лучшие времена.
Внутри было то, что я привык называть «дорогой минимализм»: белые стены, паркет из светлого дуба, ни одного лишнего предмета. Весь первый этаж занимала приёмная. У окна стоял столик с каталогами, где были фотографии лотов, оценки, условия участия, а напротив него находилась стойка. За ней сидела женщина лет тридцати пяти.
— Добрый день, — я подошёл к стойке и натянул на лицо улыбку. — Меня зовут Смирнов Алексей Дмитриевич. Я бы хотел подать заявку на участие в торгах «Из собрания и интерьеров Артура Громова».
Она посмотрела на меня поверх очков, и по выражению её лица стало понятно: на фоне этого особняка я выглядел как бомж, не иначе. Но тем не менее она была вежлива:
— Доброе утро. Вы частное лицо?
— Да.
— Рекомендация партнёра фонда имеется?
— Нет.
— Подтверждённый лимит?
— Нет.
— Персональное приглашение?
— Нет.
Она достала из-под стойки бланк — стандартную анкету на одном листе — и положила передо мной:
— Заполните, пожалуйста. Я передам менеджеру.
Я заполнил анкету, где нужно было вписать свои фамилию, имя, отчество, паспортные данные, контактный телефон. Графу «рекомендатель» оставил пустой, впрочем, как и строки о лимите и приглашении.
Женщина взяла анкету, встала, сказала, что скоро вернётся, и ушла в глубь помещения. Я простоял минут пять, не меньше, но результат был ожидаем:
— Менеджер ознакомился с вашей заявкой. К сожалению, мы не можем зарегистрировать вас как участника торгов.
— А как гость? — тут же спросил я. — Я же могу получить гостевой билет согласно правилам аукциона?
Она смерила меня взглядом и вздохнула:
— Да, можете, но гостевой билет не даёт права поднимать номер. Паспорт, пожалуйста.
Она внесла мои данные в систему, распечатала именной гостевой пропуск и отдельно предупредила: если я получу рекомендацию или персональное приглашение и подтвержу лимит, билет можно будет переоформить на номер участника.
— Я понимаю, — я забрал гостевой пропуск. — Подскажите, какие именно условия нужно выполнить?
Она посмотрела на меня с выражением, которое я бы описал как «зачем ты тратишь моё время»:
— Для допуска к регистрации нужна рекомендация действующего партнёра фонда, персональное приглашение члена попечительского совета либо заявка через аккредитованного представителя. После этого обязательны проверка личности, подтверждение лимита и обеспечительный депозит. Только выполнив все условия, вы получите номер участника.
— А где я могу посмотреть список партнёров фонда?
— Он публичный, — с недовольной интонацией ответила женщина. — Внимательнее, молодой человек! Если вы не знаете, у нас есть сайт, где всё это указано!
«Да знаю я…»
— Ладно, спасибо, — кивнул я и отошёл к окну, посмотрев на улицу: дождь… опять дождь!
Я уселся на стул, глянул мельком на женщину — будет ли она меня выгонять, но той, казалось, вообще было наплевать. Достал телефон, открыл сайт, потом каталог… и ещё раз просмотрел состав попечительского совета.
Там было семь фамилий и ни одной знакомой. Но тут случилось нечто: отозвалась память тела, когда я остановился на имени — Рубин Лев Аркадьевич.
Я, то есть прошлый Смирнов, виделся с ним у Когана. Лев Аркадьевич был клиентом нашей конторы, причём давним, постоянным. Семён Борисович возился с его делами уже лет восемь… там были типичные дела: договоры аренды, налоговые споры, мелкие имущественные вопросы.
Рубин входил в попечительский совет фонда. Значит, он мог оформить мне персональное приглашение. Оставалась одна проблема: выйти на него я мог только через Когана, а Семён Борисович доверием клиентов не торговал.
Я убрал телефон во внутренний карман куртки и направился к метро.
* * *
В кабинете Когана пахло так, как всегда: бумага, кофе, который Тамара Петровна приносила ему каждое утро в одной и той же кружке с отколотым краем. А ещё прибавился запах табака. Коган сидел за столом, заваленным папками, и курил, глядя в монитор. Когда я вошёл, он не поднял головы, но тик левого века, его вечный барометр, участился.
«Странно, — подумал я, анализируя увиденное. — Раньше он хотя бы не курил прямо в кабинете». Но затем мой взгляд зацепился за бумаги, которые он держал в руке. «Удача!»
Точнее, он держал не бумаги, а папку жёлтого цвета, на которой значилась фамилия Рубина… Что-то в последнее время мне прямо везёт.
— Семён Борисович, — я закрыл за собой дверь. — Мне нужна помощь.
— Э-э-э, — он выпустил дым и наконец посмотрел на меня. — О чём речь? Денег, если что, ещё не было!
— Да я не о деньгах, — я посмотрел на стул, затем на начальника, и тот кивнул, мол, садись. — Речь о торгах. Благотворительный аукцион, который пройдёт в эту субботу.
Коган медленно опустил папку, которую держал в руке, и снял очки. Его тик усилился — верный признак того, что он заинтересовался.
— «Аурум»? — переспросил он. — Что тебе нужно от них? Дело?
— Дела нет… ну, в смысле, по нашей теме. Мне просто нужно попасть туда как участник.
— Зачем?
Я помолчал, подбирая формулировку. Скрыть личную причину было соблазнительно, но просить начальника об услуге, начиная с прямой лжи, я не хотел. Поэтому сказал правду — настолько, насколько мог.
— Меня интересует один из лотов, связанных с Громовым. Кроме того, на торгах будут люди из его прежнего круга. После слов Веденина мне важно увидеть состав участников и понять, какие связи всплывут вокруг распродажи. Никаких тайных встреч и разговоров с фигурантами дела — только официальное мероприятие, где я буду зарегистрирован под собственным именем. Если обнаружится что-то существенное, сразу передам Корнееву.
Коган постучал пальцем по столу. Тик немного утих.
— Э-э-э, мы вообще-то договорились: без поездок, свидетелей и самостоятельных разговоров по делу Громова.
— Я не собираюсь никого разыскивать или допрашивать. Посещу торги как покупатель. Если ко мне обратится кто-то из гостей, поддержу обычный разговор, но к фигурантам не полезу. Любую значимую информацию передам Корнееву.
Коган помолчал, затем нехотя кивнул:
— Один шаг в сторону от этого — и закончишь своё расследование в тот же день. А теперь другое. Ты понимаешь, что любой аукционный дом — это приличная площадка. Туда ходят люди, у которых фамилии… подразумевают под собой суммы, где нулей не меньше шести. А ты… ты себя видел? Тебя за швейцара примут!
— Поэтому я и пришёл к вам. У вас есть клиент, который входит в попечительский совет фонда. Лев Аркадьевич Рубин.
Коган замер. Рука с сигаретой остановилась на полпути к пепельнице.
— Откуда ты знаешь про Рубина? Так, стоп, — нахмурился он. — Он-то там каким образом⁈
— На сайте увидел. Состав попечительского совета публикуется в открытом доступе. Семён Борисович, мне нужно персональное приглашение от члена совета. Рубин может его оформить — если вы нас познакомите.
Коган раздавил сигарету в пепельнице. Встал, подошёл к окну, постоял спиной ко мне. Потом обернулся:
— Э-э-э, Рубин… не наш клиент, а мой! И он мне доверяет как близкому другу!
«Близкий друг?» — мысленно усмехнулся я.
— И я не собираюсь тратить это доверие на то, чтобы устроить моего стажёра на благотворительные торги.
— Я не прошу вас устраивать меня. Я прошу вас познакомить меня.
— Зачем?
— Потому что у Рубина проблема. И я могу её решить.
Коган сел обратно. Тик почти исчез — это означало, что он перестал нервничать и начал думать.
— С чего ты взял, что у него проблема?
— У вас на столе лежит папка… она же здесь неспроста?
Коган смотрел на меня долго, молча, потом достал свежую сигарету, закурил, щёлкнул зажигалкой.
«Похоже, дело Рубина успело довести его до второй сигареты подряд».
— Э-э-э, ладно. В общем, Рубин звонил… один из доноров фонда снял лот после того, как каталог уже был разослан.
— Что за лот?
— Акварель начала века оценкой в триста тысяч. Донор — вдова художника, которая передала работу в фонд, а потом решила, что не хочет продавать. Но спонсор, который финансирует торги, требует, чтобы лот остался в программе. Спонсор — страховая компания, их логотип напечатан в каталоге рядом с номером лота. Если лот исчезает, спонсор считает это нарушением договорённостей.
— Почему донор сняла лот?
— Никто не знает. То есть Рубин не знает. Женщина позвонила в фонд, сказала, что передумала, и всё. Фонд в панике. Торги — послезавтра. Каталог уже разослан трёмстам адресатам. Лот указан на странице двенадцать.
— А если заменить лот?
— Э-э-э, не всё так просто. Спонсор платит за присутствие конкретного лота в программе. Номер лота привязан к их спонсорскому взносу. Просто выкинуть? Это будет скандал. Для замены нужно корректно оформить возврат работы донору, получить согласие спонсора и решение фонда. А времени, как ты понимаешь, нет!
Я подался вперёд. Общая идея решения лежала на поверхности. Сложность заключалась в другом: за один день законно вывести старую работу из программы, согласовать новую сразу с фондом, спонсором и аукционным домом, а затем не дать участникам заявить, что их ввели в заблуждение.
— Семён Борисович, могу ли я взять это дело? Пожалуйста!
Он сощурился, но сразу не согласился. Сидел и думал, глядя то на папку, то на меня.
— Э-э-э, если ты провалишься — я потеряю клиента.
— Не потеряете. Я вас ещё ни разу не подводил.
Ответом был короткий кивок, после чего Семён Борисович достал телефон и начал тыкать в экран:
— Лев Аркадьевич? Добрый день. Это Коган. Да, я обдумал ваш вопрос. Э-э-э, у меня есть человек, который может помочь. Молодой юрист, работает у меня. Да, завтра утром? Хорошо. Он приедет.
Он положил трубку и посмотрел на меня:
— Завтра, девять утра. Адрес… — он назвал адрес и записал на листочке. — … Остоженка, особняк… И это, Смирнов…
— Да?
— Э-э-э, если ты скажешь хоть одно лишнее слово и я потеряю друга, я тебя уволю. Сразу же!
— Не скажу.
* * *
В особняк Рубина я прибыл за двадцать минут до обозначенного времени. Меня встретила домработница — женщина лет пятидесяти, в белом переднике, с таким выражением лица, будто я был бельмом на глазу. Но Рубин, видимо, предупредил, потому что она провела меня в кабинет без лишних вопросов.
Сам Рубин был уже стариком семидесяти лет, невысоким, плотным, с густыми седыми бровями и руками, которые говорили о том, что он не только сидел в кабинетах. На столе перед ним лежал каталог торгов фонда, рядом стоял графин с водой и лежали очки в роговой оправе.
— Смирнов? — он поднялся, протянул руку.
Рукопожатие как раз говорило о том, что руками он работал, и очень долго. Я приветливо улыбнулся:
— Да, всё верно.
— Семён Борисович сказал, что у вас есть предложение?
Я кивнул.
— Хорошо, тогда присаживайтесь. Только сразу скажу: у меня остался один день. Торги завтра, и я не могу допустить скандала.
— Лев Аркадьевич, — я сел напротив него и раскрыл блокнот. — Давайте я сначала сформулирую проблему так, как я её понимаю. Если вдруг я ошибусь, вы меня поправите.
Он кивнул, и я перечислил всё, что услышал от Семёна Борисовича.
— Верно, — Рубин снял очки и протёр их. — Но вы не сказали главного. Спонсор — «Гарант-Страхование». Их представитель будет присутствовать на торгах лично. Их генеральный — Николай Эдуардович Вихров — хочет, чтобы лот остался в программе, потому что их логотип напечатан в каталоге рядом с этим номером, и удаление лота — это, по его словам, репутационный ущерб.
— А донор? Почему передумала?
— Не знаю. Говорит, что передумала, и всё. Женщина упрямая, как оказалось, и с такой просто бесполезно разговаривать! — Рубин предугадал мой следующий вопрос: — Фонд уже пробовал договориться.
— Так, ладно, — протянул я. — А условия передачи какие? У вас был договор? Письменное согласие?
— Да, договор о передаче предмета фонду для реализации на благотворительных торгах. В нём есть пункт: донор вправе отозвать работу до начала торгов, уведомив фонд не менее чем за пять дней. Она уведомила за шесть. То есть формально имеет право.
— А спонсорский договор?
Рубин передал мне вторую папку. Конкретная работа была указана в приложении, но прямого запрета на замену не существовало: изменения программы допускались по письменному соглашению фонда и спонсора при сохранении объёма рекламного размещения. Значит, юридический коридор у нас был. Оставалось провести через него новую работу и не нарушить права участников.
— Тогда первый вопрос: почему фонд не удалил лот, когда получил уведомление?
Рубин помолчал:
— Потому что каталог уже был в печати. Уведомление пришло на следующий день после отправки тиража.
— Понятно. Второй вопрос: может ли фонд заменить лот на другой предмет с той же оценкой?
— Технически — да. Но нужно согласие спонсора.
— Согласие спонсора… хорошо. А на что именно?
— На замену, — нахмурился он. — Это же очевидно! И лот должен быть в той же категории!
— Лев Аркадьевич, — я положил ручку на блокнот. — Я могу вам предложить следующее… Во-первых, нам нельзя обманывать покупателей. Фонд обязан объявить, что лот отозван донором и заменён на равноценный предмет. Покупатели должны знать, что покупают. Второе: мы не нарушаем права донора. Договор позволяет ей отозвать предмет — мы оформляем отзыв письменно и возвращаем ей работу. Третье: мы не наносим репутационного ущерба спонсору, потому что лот остаётся в программе. Номер в каталоге — тот же. Категория — та же. Логотип спонсора — на своём месте. Единственное отличие — вместо одной работы появляется другая, и это объявляется открыто.
Рубин смотрел на меня из-под густых бровей. Потом взял каталог, пролистал до страницы двенадцать, посмотрел на лот и вернулся к началу.
— А если спонсор скажет «нет»?
— Замена лота с публичным объявлением не ударит по его репутации, с чего бы вдруг ему отказываться? Более того: я предлагаю включить в объявление благодарность спонсору за поддержку фонда в условиях изменённой программы. Спонсор получает не просто сохранение логотипа, но и публичное признание его гибкости и лояльности.
Рубин улыбнулся, услышав ответ, и медленно кивнул:
— Хорошо… — он смаковал слово. — Звучит очень хорошо, но… на что менять?
— У фонда же явно есть архив, — я это прекрасно понимал. Мне даже не нужно было детально рассматривать их каталог. Уж немало времени на это было потрачено. — И там наверняка есть позиции, которые не выставляли ранее. Если среди этих работ найдётся что-то сопоставимое по оценке и периоду — это и есть замена.
Рубин встал, подошёл к шкафу, достал папку.
— Есть, — сказал он после минуты просмотра и показал мне бумаги.
В папке лежало описание акварели Константина Сомова «Натюрморт с веером». Оценка была даже выше: не триста, а триста двадцать тысяч. Период совпадал, а свежее экспертное заключение по провенансу датировалось сегодняшним утром.
— Поэтому её не успели включить в основной каталог? — спросил я.
Лев Аркадьевич улыбнулся:
— Именно. Проверка завершилась слишком поздно. «Аурум» готов принять работу, но только отдельным дополнением к перечню лотов.
— Значит, достойная замена у нас есть.
— Тогда… — протянул Рубин и сделал паузу, как шахматист перед решающим ходом. — Что будем делать дальше?
Я по его ухмылке понял, что он проверяет мои навыки и знания, после чего всё расписал.
Нужен был не один протокол, а целая короткая цепочка. Сначала — письменное подтверждение отзыва и акт возврата работы донору. Затем — решение фонда о замене, согласие уполномоченного представителя спонсора и дополнение к перечню лотов, которое подпишет «Аурум». После этого оставалось уведомить участников, ранее заявивших интерес к номеру двенадцать, и подготовить текст объявления со сцены. В нём следовало прямо указать, что прежняя работа отозвана донором и заменена другим предметом.
Рубин услышал всё, что хотел, и задумался. Его пальцы забарабанили по столу — но не нервно, а ритмично, как у человека, который считает.
— А участники, которые заранее заявили интерес именно к лоту номер двенадцать? — спросил он. — Если кто-то регистрировался ради этой работы и не согласен на замену, он должен иметь возможность отказаться.
— Конечно. Я предлагаю включить в протокол пункт: участника уведомляют о замене до начала торгов, после чего он вправе отозвать заявку на этот лот. Общий обеспечительный депозит при этом регулируется правилами аукциона и не превращается в задаток под конкретную работу.
Рубин замолчал, ну и я, собственно говоря, не особо торопился нарушать ход его мыслей. Терпеливо дожидался, когда он скажет хоть что-то.
— Молодой человек, — Рубин наконец заговорил. — Как давно вы работаете у моего старого друга?
— Несколько недель.
— Несколько недель, — он повторил, как будто пробовал эти слова на вкус. — Семён Борисович мне сказал, что вы — стажёр. Но стажёры обычно не говорят о репутационном ущербе спонсора и протоколах согласования.
Я не ответил. Рубин встал, подошёл к окну, постоял там, потом вернулся.
— Хорошо. Я принимаю ваше предложение. Готовьте документы. Но у меня есть условие.
— Какое?
— Вы лично присутствуете на предварительном просмотре и контролируете, чтобы всё прошло так, как вы описали. И если что-то пойдёт не так — вы решаете это на месте.
— Договорились.
— Тогда подпишите здесь, — он протянул мне лист. — Это поручение на подготовку документов и участие в переговорах по замене лота. От фонда подпишу я, Семён Борисович уже согласовал вашу работу со стороны консультации.
Я подписал поручение со своей стороны. Рубин поставил подпись от имени фонда и убрал лист в папку.
— И ещё одно, — он посмотрел на меня поверх очков. — Я слышал… от Семёна, что вы хотите попасть на субботние торги?
Ответом был короткий кивок.
— Зачем?
Я был рад, что он задал этот вопрос, а также был рад тому, что Коган сболтнул лишнего, и это сыграло мне на руку. Так что я был готов к ответу:
— Мне нужно увидеть, кто участвует, кто покупает, как устроен сам процесс — по профессиональным причинам.
— По профессиональным, — он повторил. — Хорошо. Если предварительный просмотр пройдёт без скандала, я оформлю вам персональное приглашение как член попечительского совета. Но обеспечительный депозит вы вносите самостоятельно.
— Разумеется.
Я встал, пожал ему руку:
— Лев Аркадьевич, один вопрос. Кто представляет спонсора на переговорах?
— Марина Евгеньевна Кравцова. Заместитель генерального «Гарант-Страхования». Жёсткая. Не любит неожиданностей.
— Я подготовлю всё так, чтобы неожиданностей не было.
* * *
Заключительный предварительный просмотр проходил в том же особняке на Пречистенке, но на втором этаже, в зале, который обычно использовался для выставок. Стены были белыми, без единой картины. Освещение — рассеянное, дневное, от потолочных панелей. Пол — паркет, светлый, с годовыми кольцами, которые говорили о том, что дерево было старым и дорогим. По периметру стояли витрины с лотами — каждая подписана номером, с описанием и оценкой рядом. Народу было немного: человек тридцать, может, сорок. Люди ходили вдоль витрин, рассматривали предметы, переговаривались вполголоса.
Я пришёл за час до официального начала. Рубин ждал у входа вместе с Мариной Евгеньевной Кравцовой — женщиной лет сорока пяти, в строгом тёмно-синем костюме, с короткой стрижкой и взглядом, который я бы назвал «корпоративным рентгеном».
— Марина Евгеньевна, — Рубин представил меня. — Это Алексей Дмитриевич Смирнов, юрист. Он подготовил решение по лоту номер двенадцать.
Кравцова окинула меня взглядом от рубашки до ботинок. Я хотя бы успел привести себя в порядок: одежда оставалась старой, но была чистой и аккуратной.
— Поняла, — кивнула она. — Марина Евгеньевна Кравцова. Я слушаю ваше предложение.
— Марина Евгеньевна, — я раскрыл папку. — Ситуацию с лотом вы уже знаете.
Она кивнула, хотя я не спрашивал.
— Я предлагаю заменить лот на равноценный предмет той же категории с публичным объявлением.
— Какой предмет? — на её лице появилась заинтересованность.
— Акварель Константина Сомова «Натюрморт с веером». Оценка выше, чем у той, которую донор решила отозвать. Триста двадцать тысяч. Период — тот же, что и у отозванной работы. Провенанс проверен.
Кравцова взяла лист с описанием, прочитала, вернула:
— А объявление? Что именно будет сказано?
— Текст следующий, — я протянул ей лист. — «Уважаемые дамы и господа, лот номер двенадцать отозван донором по личным обстоятельствам. Фонд благодарит донора за жест доброй воли и сообщает, что лот заменён на равноценный предмет из собрания фонда — акварель Константина Сомова „Натюрморт с веером“. Фонд благодарит спонсора торгов — компанию „Гарант-Страхование“ — за поддержку и понимание в условиях изменённой программы».
Кравцова прочитала текст дважды. Потом подняла глаза:
— А почему не сказать, что донор — ненадёжный партнёр? — спросила она сухо.
— Потому что это не так. Донор воспользовалась своим правом по договору. Если фонд публично раскритикует донора, другие доноры не передадут работы в следующий раз. Это удар по фонду, а не по спонсору.
Кравцова помолчала, подумала, затем кивнула:
— А если кто-то из участников заранее заявил интерес к лоту номер двенадцать и не согласен на замену?
— Его уведомят до начала торгов и дадут возможность отозвать заявку на этот лот. Общий обеспечительный депозит останется на счёте до завершения аукциона либо будет возвращён по общим правилам. Это указано в пункте четыре.
— А если никто не согласится участвовать в торгах по замене?
— Тогда фонд снимет лот. Но я полагаю, что желающие будут. Сомов — имя известное, и оценка выше, чем у отозванной работы.
Кравцова прочла протокол от первой строки до последней, затем приложила к нему доверенность: право согласовывать изменения программы и рекламного размещения у неё было. После этого подписала документ.
— Хорошо, я согласна. Но если на торгах произойдёт что-то непредвиденное, решение принимается в моём присутствии.
— Разумеется.
Следом подписи поставили Рубин от имени фонда и менеджер «Аурума», утвердивший дополнение к перечню лотов. Теперь замена держалась не на устной договорённости, а на полном комплекте документов.
Рубин забрал протокол и посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, что я не сразу определил. Потом понял: удивление. Не показное — внутреннее, тихое, как у человека, который ожидал одного, а получил совсем другое.
— Смирнов, — сказал он, когда Кравцова отошла. — Скажите, а вы раньше работали с аукционными домами?
— Было, — ответил я честно. Точнее, Громов работал. Смирнов — нет.
— Оно и видно, — Рубин отошёл к витрине с лотом номер двенадцать, где уже стояла акварель Сомова вместо отозванного пейзажа. — Вы говорите об этом так, будто знаете процесс изнутри.
Просмотр начался через полчаса. Люди входили, брали каталоги, шли вдоль витрин. Я стоял у стены и наблюдал. Несколько участников подошли к лоту номер двенадцать, прочитали обновлённое описание, посмотрели на Сомова. Один — мужчина лет шестидесяти в твидовом пиджаке — спросил у аукциониста:
— А где пейзаж? Который в каталоге?
— Лот отозван донором, — ответил аукционист. — Заменён на равноценный. Информация будет объявлена перед началом торгов.
Мужчина посмотрел на Сомова, потом в каталог, потом снова на Сомова.
— Заменён на Сомова? — переспросил он. — Ну, это даже лучше.
Он кивнул и пошёл к следующей витрине. Никакого скандала. Никаких возражений. Никто не потребовал снять свою предварительную заявку.
Рубин подошёл ко мне, когда просмотр заканчивался:
— Смирнов, — он говорил тихо, наклонив голову. — Я оформил вам персональное приглашение, о котором вы говорили Семёну. После этого останется пройти проверку, подтвердить лимит и внести обеспечительный депозит — тогда вы станете участником торгов.
— Лев Аркадьевич, большое спасибо!
— Не благодарите, — он протянул мне конверт. Внутри лежало именное приглашение за его подписью и с печатью фонда.
* * *
После просмотра я вернулся к Когану и положил перед ним приглашение Рубина. Семён Борисович долго ворчал про мою финансовую безответственность, затем потребовал расписку и письменное условие возврата. Если я ничего не покупал, пятьдесят пять тысяч из возвращённого депозита должны были сразу уйти ему. Если покупал — эта сумма становилась моим долгом перед конторой и погашалась из будущих гонораров. Только после этого Коган согласился одолжить недостающее.
В тот же вечер я прошёл проверку и внёс на счёт фонда сто тысяч рублей обеспечительного депозита: сорок пять своих и пятьдесят пять Когана. С учётом комиссии мой предельный удар молотка составлял восемьдесят пять тысяч — эту сумму я и указал как лимит. Через два часа пришло подтверждение: участник торгов номер семьдесят три, Смирнов Алексей Дмитриевич. Гостевой билет аннулировали и заменили номером участника.
Если я ничего не куплю, депозит вернётся, причём доля Когана — сразу ему. Если куплю, обеспечение зачтут в оплату, а превышать установленный лимит я не имел права.
На торги я пришёл на следующий день. И главный зал аукционного дома «Аурум», как оказалось, был не таким уж и большим. Я привык, наверное, к более масштабным площадям, а здесь было мест человек на тридцать, не больше.
Но самое главное: пока я бродил по залу, я видел лица людей из моего прошлого. Например, у витрины с бронзовой статуэткой стоял Андрей Павлович Гнедич — коллекционер, который когда-то купил у меня партию серебряных ложек через посредника. Затем мы встретились с ним в суде по разные стороны баррикад…
У окна разговаривал с кем-то Виктор Ильич Меньшутин — владелец галереи на Покровке, который дважды проигрывал мне дела о провенансе. Я не подходил к ним. Я просто стоял и смотрел, и каждый раз, когда узнавал знакомое лицо, внутри что-то сжималось. А потом я увидел то, ради чего пришёл сюда.
«Моя» картина висела в дальнем углу зала, на отдельной витрине, в стороне от остальных лотов. В каталоге значилось: «Лот 38. Безымянный любительский пейзаж. Масло, холст. 40 × 50. Эстимейт: 50 000–70 000. Стартовая цена: 50 000. Провенанс: из частного собрания».
И теперь у меня хотя бы было право поднять номер и попытаться забрать её…
— Безымянный, — пробормотала статная женщина, которая появилась за моей спиной. — Странно, что такое… — «такое» она произнесла с явным неодобрением, — вообще висело в коллекции Громова!
Я стоял перед ней и молчал, не реагируя на колкие слова.
— Не стойте так близко к витрине, — послышался голос справа. — Стекло запотеет.
Я обернулся. Рядом стоял мужчина лет шестидесяти пяти, может, семидесяти. Высокий, худой, в тёмно-сером костюме, который сидел на нём так, будто был сшит для другого человека — чуть широк в плечах, чуть длинен в рукавах.
— Простите, — я отступил на шаг.
— Ничего, — он посмотрел на меня, потом на картину. — Вы интересуетесь этим лотом?
— Скорее, случайно обратил внимание. Оценка удивляет…
— Ничего удивительного, — сказал мужчина. — Это работа Ольги Петровны Громовой. Она не была профессиональным художником, ну и это же из личной коллекции покойного. Я думаю, она висела у него как память о матери. Жалко, что так получилось…
«Хм… Слишком уж он хорошо знает мою маму…»
— Откуда вам это известно? Здесь же не указан автор.
— Я видел эту работу ещё незаконченной, — ответил он. — Старый дом, яблоня и трое детей — такое не перепутаешь. Ольга не подписала лицевую сторону, поэтому для каталогизатора это оказался просто любительский пейзаж. А я знал Ольгу лично. Она жила на улице Строителей, в маленькой квартире, и учила меня понимать стихи. Я тогда был студентом — трудным, заносчивым, из тех, кого сейчас называют токсичными. Она поставила меня на место — не грубо, а так, что я запомнил на всю жизнь.
— Вы её ученик?
— Был им. А потом — другом, насколько это возможно. Она была удивительным человеком. Тихим, упрямым, с чувством собственного достоинства, как и её сын. Я помню Ольгу, и я помню, как она писала…
А я тоже помнил. И сейчас, глядя на эту картину, вспоминал, как мама ставила мольберт на кухне, у окна, когда думала, что никто не видит. Она писала быстро, не на холст глядя, а в окно. Как будто копировала не пейзаж, а состояние.
— Как вас зовут? — спросил я.
— Михаил Сергеевич Ларин.
— Михаил Сергеевич, — я заговорил осторожно, потому что каждое слово могло выдать то, чего Смирнов не должен был знать. — А её сына вы знали?
— Нет. Артур был намного моложе. Он родился, когда я уже окончил университет. Я знал его по газетам и разговорам коллег. Я ведь тоже из юридического мира — много лет был судьёй. Громов работал на другом уровне: крупные корпоративные споры, большие деньги. Круг у нас тесный, и сегодня наверняка заговорят о его гибели.
Ларин повернулся к картине и после короткой паузы добавил сам:
— Скажу прямо: я не верю, что это была случайность.
Я вспомнил обещание, данное Когану, и не стал превращать разговор в допрос.
— Серьёзное предположение.
— Всего лишь версия, — отозвался Ларин. — Но Садовое кольцо стояло в час пик, поток полз километров тридцать в час, а грузовик вдруг пересёк разделительную и вышел навстречу машине Громова. Официально водитель уснул. И всё это случилось, когда Громов работал над очень серьёзным делом. Вы верите в такие совпадения?
— Я юрист, — ответил я. — Я работаю только с фактами.
— Вот как, — он усмехнулся. — Юрист, который работает с фактами. Это редкость. Большинство работает с версиями.
Мы постояли рядом ещё минуту. Ларин ничего не говорил, просто смотрел на картину и покачивался на каблуках. Но вскоре он выпрямился и поправил рукав пиджака:
— Как вас-то зовут?
— Алексей Дмитриевич Смирнов.
— Смирнов, — он произнёс мою фамилию так, будто хотел запомнить. — Вы собираетесь участвовать в торгах?
— Да.
— По этому лоту?
— Я ещё не решил, — соврал я.
— Если решите — знайте: я тоже буду поднимать номер. И я не отступлю.
— Почему?
— Потому что эта работа — не «безымянный любительский пейзаж». Это память о человеке, которого я очень хорошо знал.
Я коротко кивнул. Проверять версию Ларина самостоятельно я не собирался. Дословно записал его слова в телефон и переслал Корнееву без выводов и комментариев.
«Как же я тебя понимаю… и как же ты не вовремя…»