Москва. Кремль. Приказы.

Франсуа гремя сапогами пробивался через снующих, работающих, пишущих людей. На него бросали косые взгляды, но противиться и сказать что-то против никто не посмел. Все знали кто он такой, главный учитель всея армии московской. В войске его знали все, но войско сейчас преимущественно стояло не в Москве. Но и здесь слава его летела впереди самого француза.

— Занят, занят милостивый государь, никак нельзя. — Подбежал крепкий работник, писарь какой-то. Француз опять же не очень разбирался в иерархии работы по управлению государством в Москве.

— Дело важное.

— Никак нельзя. — Он пытался преградить путь, встал против двери.

— Важное говорю. — Франсуа начинал злиться.

День и так не задался. Поездка за казаком вышла боком, происходила с риском для жизни и прошла через драку и потерю, Дева Мария! Серебра! В критический момент Франсуа как-то не понял что творит, но уже потом, когда шел от Войского, его как пулей прострелило, огнем обожгло. Он! Дававший обет служить только за деньги, взял и ради… Ради черт знает чего, отправился в злачное заведение, в кои он конечно на родине своей хаживал, приходилось, но здесь… Здесь — то зачем? Он, француз, личный подданный, личный человек Игоря, всем войском названного царя. Отдал свои кровные монеты какой-то голытьбе.

— Работает Григорий. Беспокоить нельзя, не велено, не могу. — Говоривший смотрел на француза, на то что тот руку инстинктивно положил на рукоять шпаги. — Не велено, не гневись, уважаемый.

— Кто там? — Раздалось приглушенное из-за двери. — Кто требует?

— Ой голова моя. Ой голова. — Проговорил сокрушенно не пускающий писарь. — Француз царев, учитель!

— А. Пусти его! Пусти и больше никого!

Ситуация решилась сама собой. Франсуа зло зыркнул на отступающего с недовольным поклоном человека. Толкнул дверь, склонил голову и вошел. Чертовы проемы. Здесь все было устроено так, что не поклониться было просто невозможно. То ли это для сберегания тепла, то ли из-за чинопочитания к занимающему высокий кабинет человека. Но скорее работало и то и другое.

— Здравствуй, Франсуа. — Григорий, занимавший приличных размеров кабинет, напомнил французу дракона. Только ящер этот сказочный сидел не на злате, а на горах бумаг. Пещера — кабинет была заполнена папками, книгами, стеллажами. Из окна бил поток света прямо на стол, еще больше заваленный бумагами. И за всем этим следил старый знакомый француза.

Хотя, как старый? Знакомы — то они всего несколько месяцев. Но путь от Воронежа, от Поля до Москвы, сплотил их.

— Здравствуй, Григорий.

— Давно не видел тебя, значит дело важное. Излагай. — Бывший подьячий вздохнул в своей манере. Добавил. — Чего плохого стряслось?

— Откуда знаешь? — Немного опешил Франсуа, но потом припомнил вечно напряженное и не сулящее ничего хорошего настроение этого человека.

— Разве пришел бы ты с хорошей вестью? — Хмыкнул глава над приказами в ответ. — Нет. Дел — то у тебя много. И у меня… — Руки сами инстинктивно переложили несколько бумаг, освобождая пространство перед собой. — Много.

— Да, тут такое дело, даже два. Но начну с плохого…

Франсуа кратко рассказал о произошедшем и о том, что за казак был с тяжелой раной доставлен к Войскому. Как они его нашли, как вытащили, и про людей, строящих им козни.

— Татары значит?

— Вроде да. Я, Григорий, пока не настолько обвыкся. Был бы здесь Париж, я бы тебе сказал что за люди и чьи они. А тут. Ну всадники, вроде да, татары.

— Это плохо. — Вздохнул Григорий. — Это все очень плохо.

— Отчего? — Навострил уши Франсуа.

— Да чего хорошего, коли на улицах Москвы такое творится — то? Ладно. Ты пока второе дело рассказывай, а я подумаю.

— А. Да второе совсем простое. Я бы без первого с ним и не пришел бы вовсе.

— Ну, раз пришел. Говори. — Бывший подьячий не улыбнулся, посмотрел на собеседника устало.

— Да мне бы с Буйносовым-Ростовским поговорить. Я к нему человека заслал, напроситься хочу. Свататься хочу к сестре его.

Григорий вскинул бровь.

— К бывшей царице, что ли?

— Выходит да. К бывшей. Да и Иван Петрович, как мне кажется, может кое-какие вещи знать. Может с эдаким официальным визитом от тебя?

— От меня? — Мотнул головой Григорий. — С чего от меня к нему идти?

— Игорь Васильевич благословение свое на брак дал. Думал он, что деньги этого дома… Рода. — Вспомнил верное слово Франсуа. — Деньги пойдут на организацию академии.

— Академии? Да, дело — то сложное с ней. В казне денег под наемников только. И так, с трудом собираем… Бояре… — Григорий вздохнул, понизил голос, добавил. — Не просто так все это, Франсуа. Я же здесь сижу, но вижу и слышу ощутимо больше. И то что ты рассказал. Беда. Опять Смуту кто-то насаживает.

— Куда насаживает? На что? — Не понял Франсуа.

— Плодит. Творит.

— А-а-а. — Протянул француз. — Понимаю. Ну так может ты меня как человека от приказов, пошлешь с официальной бумагой к Ивану Петровичу. Он человек мягкий, я на него надавлю и… — Улыбка пересекла его лицо. — И разузнаем чего, а может и денег добуду для академии.

— Дело твое. Коли надо, давай напишу письмо. Разузнаешь. Делу поможешь.

— Спасибо. И. Ты бы усилил охрану, Григорий. Может мне тут как-то, пока дел нет? Быть? Или Афанасию Крюкову…

— Афанасий охраняет Жигмонта, что сложнее и важнее, пожалуй. Важнее, чем моя голова. Это уж точно. — Невесело хмыкнул Григорий. — Но, мыслю, многим насолил я делами. Не любят у нас когда из грязи в князи.

— Ты вроде не грязный. — Насупился француз.

— А. Да это у нас говорят так. Когда человек без роду наверх забирается.

— Понял. — Кивнул Франсуа. — Давай бумагу. Попробую горю нашему помочь. Сразу и туда и туда ударить.

— Ага, одним выстрелом двух зайцев. — Усмехнулся невесело бывший подьячий

— Не, на охоту с Буйносовым я не собираюсь. — Ощерился француз. Видно было, что он понял смысл выражения, но решил отшутиться. — Давай письмо

* * *

Трехсторонние переговоры вышли не простыми.

Каждая делегация была настроена говорить со мной, но я их свел друг с другом, а себя поставил выше. Получилось это не сразу. Поначалу люди хватались за сабли и не верили ни мне, ни друг другу. Но наличие большого количества вооруженных людей с моей стороны возымело эффект. Когда на каждого приходится по два три охранника, следящих за ситуацией, как-то проще все становится, спокойнее.

Если бы мои заняли какую-то сторону, то вышло бы плохо, но я из раза в раз во время всех этих выкриков, обвинений, пересудов и попыток схватиться за оружие, занимал нейтральную позицию и остужал пыл.

И после всей этой долгой яростной злой и агрессивной прелюдии, найти общий язык удалось.

Как часто бывает в таких ситуациях, проблема была свалена на тех, кого уже нет у власти. Хотя в данной ситуации так оно и было. Плещеев в большей мере, а Жирово-Засекин в меньшей, как раз и затеяли всю эту Рес-публицию. Не сами конечно, под действием толковых шведских людей, четко распределивших финансирование и указавших куда нужно приложить усилия, и как стравить Псков и Новгород.

Я понемногу забрасывал крючки и все больше понимал, новгородцы, в целом, лояльны. Они не хотят вражды, под власть Москвы вернутся без проблем. Может конечно попросят каких-то преференций, но на то у меня есть Григорий. Он пускай думает, что им дать можно, а что нет. По-хорошему, мне нужны крепкие эти города, обеспечивающие хорошую торговлю с севером, со шведами и через Балтику, где я собирался пробивать окно в Европу. Точнее не столько окно, оттуда задуть может так, что мама не горюй, скорее торговый коридор.

Нам от них нужны, как это всегда было в нашей истории, мастера. По факту высокие технологии, чтобы за десять лет сделать то, что у них формировалось веками. Взять лучшее, отбросить их культурное наследие, и на базе наших и их технологий, создать самобытное, улучшить, с учетом моего опыта, и идти вперед уже семимильными шагами. К прогрессу. А взамен, пока что, как опять же исторически сложилось, ресурсы. И поддержка.

Пока слушал, усмехнулся даже про себя.

Идея использовать этакие русские ЧВК для решения конфликтов в Европе у меня уже какое-то время зрела. А сейчас получалось, что идея — то весьма хороша. Почему? У нас огромный опыт ведения войны. Несколько лет, и мы сможем догнать и вероятно даже перегнать за счет опыта, европейскую военную доктрину отдельными нашими частями. И их можно использовать в качестве экспедиционных корпусов.

Казалось бы, это разбазаривание русского населения. Потери в чужих войнах.

К сожалению, да. Но! Есть иная сторона медали. Там где стоят русские солдаты, никогда не произойдет ничего, что не угодно России. Использовать такой подход нужно очень аккуратно, чтобы не создать дополнительной политической напряженности. И пробу пера таких действий я хотел отточить как раз в Ливонии. Как? К этому сейчас я делегатов и подведу. А дальше не Европа, дальше Персия. Они воюют с османами, и мне надо сделать так, чтобы Великолепная Порта застряла там навечно и очень… Очень, бесконечно долго тратила ресурсы на эту войну. Тогда Крым не получит от них поддержки, и отбившись, весной я смогу нанести ответный удар.

А дальше тридцатилетняя война, которая может начаться, в измененном мной мире, несколько раньше. К ней уже все готовятся. Она зреет, висит в воздухе. Если хорошо разыграть карты, то протестанты и католики сцепятся друг с другом и отстанут лет на десять от России.

А через десять лет нас уже будет не узнать.

Пока же я смотрел на делегации Новгорода и Пскова, слушал их. Сам же думал о более сложных вещах.

По итогам, хоть и не без пренебрежения, но посланцы ударили по рукам. Новгородцы пообещали сообщить своему воеводе, стоящему под Порховым, что Псков воевать их земли перестает. Лисовский схвачен, Просовецкий опасности не представляет, а сами псковские служилые люди воевать не желают. Понятно что это все слова, и нужно было обменяться бумагами, еще более высокими посольствами. Встречами на высоком уровне самих воевод, где я, как лицо еще более высокое, так же должен, конечно, присутствовать.

Псковичи же уверовали в то, что агрессии в их сторону не последует. Войско стоит под Порховом не для быстрого марша и осады, а для защиты своих интересов. Опять же предварительные договоренности были.

И после того, как все это более-менее было обсуждено, договорено и переведено с уровня делегаций на следующий, подписания со стороны представителей Пскова и Новгорода бумаг, которые заверял бы я. После этого уже вступил в дискуссию я сам. Логика была железная. Вначале успокоить, показать кто здесь главный, кто ведет стороны к миру и согласию, кто направляет их в лоно единой Руси Матушки, кто борется за свободу от всяких иноземцев и за примирение между своими, русскими людьми.

А потом я ударил. Подведя все к общей логике выдал:

— Собратья. Вижу к примирению мы подходим, но не нужно забывать кто повинен в том, что случилось. Кто стоял за раздором между двумя городами и с кого спрашивать надо.

Обе делегации уставились на меня. В глазах вновь появилась злость и негодование. И те и другие начали ощущать себя обманутыми. Они наконец-то примирились, согласились с тем, что не враги друг другу, но ответить за потери, кровь и боль, кто-то же должен. С кого спрашивать?

— Плещеева на кол. — Процедил один из представителей новгородской стороны.

— Допросить, расспросить, поговорить, а потом судом определить наказание. — Кивнул ему я и тут же добавил. — Но. Не только же он своим умом все это делал. Есть еще виновные. Во-первых, Смута повинна. Когда брат на брата идет, то и город на город поднимается.

Все они закивали.

— Смуту пресечь надо. Поэтому в Москву нужно собирать выборщиков. Земский Собор проведем и царя выберем.

— Так… — Один из псковичей подал голос и на меня уставился. Осекся.

— Я царь? — Улыбнулся, обвел их всех взглядом. — Собор то решит. А Собор должен быть со всей земли собранным. Чтобы потом не повторилось Смуты никакой. Меня войско царем назвало после того, как я Жигмонта, польского короля, пленил. Войско христолюбивое, это сила. Но Земский Собор посильнее будет.

Я видел удивление на их лицах. Что псковичи, что новгородцы, малость ошалели от того что человек, которого они считали царем, честно и открыто говорит им о том, что именно они, все выборщики со всей земли, должны слово свое сказать. Было в этом что-то сакральное для каждого русского человека. Когда избранный, тот кто действительно может и должен править, раз, второй, третий, отказывается от этой роли понимая что великая власть, это еще и великая ответственность. Но раз вся земля решит, вся земля скажет что именно он достоин, то придется эту ответственность неподъемную на плечи свои возлагать.

Царствование — это не только право, это еще и обязанность. Огромная, необъятная.

— Так вот. — Продолжил я после краткой паузы. — Перво наперво Смуту пресечь надо, выборщиков в Москву слать.

— Государь. — Кашлянул сбившийся один из новгородской делегации. — Знаю я, что волжане. Ярославль, Кострома и вроде Вологда. Может кто еще. Своих выборщиков уже посылали.

— Добро. Пути — то не близкие у нас. Но нужны люди из Пскова и Новгорода. Либо. — Улыбнулся, смотря на псковскую делегацию, по иному поступим. В назидание.

— Это как? — Глава псковской делегации удивленно воззрился на меня.

— Рес-публиция признает то, что выберут на Соборе. От вас поедут те, кто верен Москве остался и в Новгород бежал. Что скажете?

— Да нам эта Рес-публиция. — Начал было предводитель псковичей, но судя по лицам новгородцев, они были солидарны с моим предложением. — Нам она без надобности.

— А я думаю иначе.

Все удивленно замолчали.

— Тут второй момент. Помимо Смуты виноваты иноземцы, кто Псков подговаривал и деньгами людей там снабдил. Они, как бесы, соблазняли падких. — Ввернул хитрое словцо. — А мы, как люди христолюбивые, против беса должны меч свой поднять.

Собравшиеся переглядывались, кивали.

— Не Москва должна шведов бить, а сама Рес-публиция. Почему? — Я усмехнулся. — А чтобы поняли они, что даже малый город русский может за себя постоять, и чтобы не думали, что нас вокруг пальца обвести можно.

— Шведов бить, то не просто. — Нахмурился главный из псковичей. — Сил — то у нас не так много. Чем бить? На смерть нас всех пошлешь, Игорь Васильевич.

— Вас я примирил. Но теперь вопрос ребром. — Это был уже хитрый второй заход, после разговоров о примирении, после нахождения врага и злодея главного. — Вопрос в том, вы в Русь, в Россию Матушку вернуться собираетесь? Или будете словно блудный сын дальше блуждать, то к шведам, то к ляхам…

Псковичи переглянулись и опустились на колени.

— Не вели казнить нас. Прости нас грешных! Мы — то… мы — то только просить прибыли, чтобы не неволила нас, чтобы мы и на каких условиях… Готовы мы. Но хотелось бы…

— Хотелось? — Я смотрел на них с ухмылкой. Понятно, торгашам же тоже хотелось. Казаки предлагали скинуть верхушку и передать мне власть. Эти, скорее всего, пришли тоже поторговаться. — Поутру я с одним из ваших говорил. Сам Поганкин Фрол Петрович с делегацией от купечества прибыл ко мне.

— Ах он пес. — Процедил кто-то из делегатов. — Как посмел?

— Нет в вашем стане единства. — Про казаков я умолчать решил, держал эту карту в рукаве. — Мыслю я, что сами погрызете друг друга.

— Не губи, Игорь Васильевич. Ой не губи. На смерть на шведа не посылай. Мало нас. Город оборонить смогли бы. А войско… Да в Ливонию…

Новгородцы смотрели на все это, переводили взгляд с коленопреклоненных мужей на меня и обратно.

— Есть выход. — Усмехнулся я.

— Какой же, Игорь Васильевич? Говори. Не томи.

— Рес-публиция, как вольный город заключает договор с Новгородом. Выплаты и поблажки со стороны Пскова как раз компенсируют ущерб, нанесенный Новгороду агрессивными действиями псковичей. За разруху придется заплатить, как положено. — Начал я холодно и жестко.

Псковичи, судя по их выражениям лиц и позам тел, были уже и на такое согласны.

— Дальше. Воевода Новгорода пишет официальное прошение мне, о помощи в походе. А Псков также просит взять Рес-публицию под свое крыло. Защитить христолюбивых, православных людей от хитрости шведов. Подписывает бумагу о возвращении в Россию, признает над собой власть избранного на Земском Соборе царя со всеми вытекающими. И просит оборонить от шведов. А мы. — Я усмехнулся. — Под стягами Рес-публиции к тому времени сделаем кое-что в Ливонии.