Анна проснулась от тяжелого ощущения опасности. Сегодня. Что-то ужасное должно произойти сегодня. Последний месяц-полтора она каждый день чувствовала что-то похожее, но только теперь это чувство оформилось и выросло так, что его стало можно узнать: что-то страшное случится сегодня. Она распахнула глаза: Настя еще спала напротив у костра, где дотлевала последняя палка.

С дровами надо что-то делать. Она ломала толстые сухие ветки руками, и пока что их волшебным образом хватало, чтобы горел костер, но это не могло продолжаться вечно. Чтобы спокойно чувствовать себя на Острове, Анне требовался топор, которого не было, и она давно подумывала соорудить какой-нибудь первобытный инструмент из заточенного камешка на палке. С посудой оказалось проще: Настя нашла на берегу залежи глины, и уникальная коллекция кривеньких авторских мисок ручной работы была готова за один вечер. Не менее кривенькие глиняные дистилляторы стояли на пляже тут и там, да еще один постоянно булькал на костре, так что вопрос с пресной водой был решен.

Анна неловко повернулась на песке, и в бок тут же впилась острая ракушка: пора вставать. Спину просквозило. С той самой ночи, когда Настя удрала к страшному камню, Анна спала поперек выхода у самых валунов. В щель ужасно дуло, и законопатить ее водорослями помогало не всегда. Анна встала и потихоньку вышла на пляж.

Море было спокойное после вчерашнего шторма. Буря выкорчевала с корнем хорошее деревце выше по горе, Анна тут же его прибрала и где смогла разломила (надо, надо делать топор, а то скоро без дров останемся). Она вышла на мелководье, достала насквозь просоленную майку, служившую теперь сетью, и быстро натаскала мелких рыбешек: завтрак готов.

Первую неделю у Насти все время болел живот от рыбы с ягодами. Анна тогда часами сидела на берегу, обложившись камнями, в ожидании зазевавшейся птички. К вечеру одну подбила, и у них был роскошный ужин из чайки с боярышником. Назавтра повезло меньше, зато послезавтра Анне удалось одну за другой подбить двух чаек. Потом живот у Насти прошел, и они снова перешли на рыбу: ее проще ловить и ощипывать не надо. Все-таки человеческий организм очень крепкая штука, ко всякому привыкает. В день, когда впервые пировали чайкой, Анна отыскала в песке засохший огрызок яблока и посадила прямо так, с кожурой. Яблони плодоносят на пятый год, ха-ха-ха.

В целом, теперь она могла это сказать, на Острове они прижились. Уже не вызывала панику добыча пресной воды и еды, большую часть времени они загорали, купались, собирали ракушки для бус. Если бы было на чем писать, Анна бы села за книгу. Еще она скучала по краскам и холсту, здорово научилась рисовать пальцем на песке, но это было не то. Они неплохо отдыхали, но это было днем. Ночью Остров менялся.

Анна, конечно, давно это заметила, как и то, что в гроте они в безопасности. Странным образом, эта скромная пещерка хранила их от неведомых сил, обитающих на Острове. Но у Насти завелась привычка бродить во сне, и ее все тянуло к тому страшному камню. Анна подозревала, что это происки самого Острова. Тварь требовала человеческой жертвы и без нее зверела. Ночами Анна слушала завывания, стоны и как сотрясаются камни, закрывающие вход в их пещеру. Она боялась, что однажды эта неведомая защита рухнет или, еще проще, она проспит Настю и та доберется до камня. Но днем эти страхи странным образом отходили на второй план: светило солнце, орали чайки, и надо было как-то делать топор.

Иногда по вечерам Анна поднималась на гору и пыталась пожертвовать Острову то рыбешку, то птичку. Тех куриц она давно закопала, а из клеток соорудила ловушку для птиц. Но чайки ни за что не хотели заходить в эти клетки, так что ловушки стояли без дела. Мелкую жертву Остров не принимал. Анна знала, чего он ждет, и очень боялась, что однажды получит свое. Ее не оставляло ощущение, что Остров, как хищник, загоняющий жертву, ждет, пока она упадет без сил. Когда-нибудь это случится, но не сегодня, не сегодня.

…А вертолеты не пролетали, не проезжали мимо катера, и флажки из цветастого спальника уже повыгорели на солнце. Впрочем, не настолько, чтобы нельзя было разглядеть с моря. Не то чтобы Анна утратила надежду на спасение – она просто жила, складывая в кучку ракушки за каждый прожитый день. Ей было интересно, какой длины бусы получатся в итоге. Или не получатся, но сейчас надо не думать, а попытаться наконец сделать топор, а то скоро без дров останутся.

Когда с моря послышался шум катера, Анна вскочила и побежала к Насте. Нервная она стала на этом Острове: в любом незнакомом шуме слышит угрозу. Это ж катер! Они его ждали. Хотя, если честно, лучше бы это был какой-нибудь другой катер. Анна стояла в проеме грота (Настя еще спала у костра) и из укрытия поглядывала на берег. Белый катер с синей кормой, ты ж нас тут бросил, чего приперся-то?! Она мельком глянула на кучку ракушек у входа: десятка три-четыре, они с Настей тут уже больше месяца. Мелькнула нехорошая мысль: может, он не рассчитывает увидеть их здесь живыми? Потому и не ехал столько времени? На год терпения не хватило (зимой бы они точно здесь околели), вот и явился через месяц, в надежде, что они помрут здесь без него прекрасного…

Катер причалил и скрылся из виду за валунами. Оттуда послышались голоса (не один?! Ах да, Михалыч!) Анна (о, сколько она ждала этого момента!) метнулась в грот, затоптала костер (здорово обожглась, но оно того стоило), схватила в охапку спящую Настю и побежала в обход, в противоположную от катера сторону. Она ждала этого дня. Она ждала, ждала этот проклятый катер, чтобы угнать его, пока Димыч ищет по Острову их с Настей или обглоданные чайками скелетики… К черту сантименты и месть, она просто ждала катер, который увез бы ее отсюда. Кто ж виноват, я вас спрашиваю, что у этого моторист такой дурной, что слушает не ее, а этого психопата, который оставил их здесь на Острове?! Михалыч тогда был за рулем, мог бы и вернуться, сочтя Димкину шутку дурной. Но нет. Значит, пусть сам здесь покукует, может, и отложится в лысой голове что-то кроме бездумной мужской солидарности… Интересно, что Димыч ему наплел, что он не подумал возвращаться?

Она пробиралась по берегу вдоль горы, чтобы ее не было видно сверху. Настя проснулась и рассеяно поглядела вокруг.

– Молчи, – шикнула Анна. – Что бы ни случилось, молчи.

Из-за поворота уже доносились голоса, и Анна с удивлением отметила, что там больше двух человек. Говорили отрывисто и всякую ерунду – «Это сюда!»; «Да не так!», – но Анна распознала третий незнакомый голос и, кажется, даже четвертый… Она подошла совсем близко и потихоньку выглянула из-за камней.

Димыч прилаживал канат на высокий узкий камень. Михалыч уже стоял на берегу и принимал у двух неряшливых парней саженцы деревьев с корнями, упакованными в пластиковые пакеты (Совсем тронулся! А сруб для домика где? А эти немытые вместо сыновей теперь будут?). Парни были молодые, должно быть, школьники, если бы они побрили и отмыли физиономии, им можно было бы дать не больше пятнадцати лет. Но видок у них был такой, будто они не просто ночевали на вокзале, а родились там и прожили всю жизнь. Ветер с моря донес до нее кислый запах бродяги, и она поняла, что не ошиблась. Не-ет! От этой компании надо удирать, и немедленно!

Анна затаилась за камнем, ожидая, пока все уйдут. Компания затарилась всерьез и надолго: за саженцами последовала очередная клетка с курами (от одного вида Анну затошнило), матерчатый чехол с садовыми инструментами, куча сумок и свертков самого разного вида. Сверху плюхнулся пластиковый магазинный футляр с бензопилой (А бензина-то много взяли? Ха-ха!) и два мордатых щенка.

Щенки Анну добили. Человек может неделями обходиться без элементарных вещей: пить воду из тряпки, есть с прутика и ходить почти голышом, пока погода позволяет. Тот же человек может, уезжая на неделю в Турцию, набрать с собой два чемодана очень нужного барахла, которое всю неделю пролежит под кроватью: чайник, фен, мангал, древнюю видеокамеру (может, хоть там наконец разобью или потеряю), гору тряпок. Но если человек, кто бы он ни был, уезжая, покупает себе собаку – значит, он собрался туда всерьез и надолго.

– Куда это все, дядь Мить? – Кудлатый подросток, навьюченный узлами, замер на палубе, опасно на одной ноге (вторая была занесена над берегом).

Димыч махнул куда-то вверх и вспрыгнул обратно на катер:

– Давай, Михалыч, у нас еще три ходки. Макс – за старшего!

Михалыч пробормотал что-то вроде «Думаешь, три?» и завел мотор.

Катер исчез из виду быстрее, чем Анна успела что-то сообразить. Она осталась на Острове одна с ребенком и парочкой подростков самого бандитского вида. Ее безумный муж, похоже, и правда собрался сюда на ПМЖ.

Первым делом она пониже присела за камнем, проверила, не торчат ли ноги, – порядок. Она встретилась глазами с ошарашенной Настей: было видно, что из нее рвутся вопросы, один другого сложнее, но Анна сделала строгое лицо и приложила палец к губам. Потом, потом. Может быть, когда спасемся отсюда. А сейчас надо затаиться и молчать: мало ли, что на уме у этих странных подростков. Зачем их сюда привезли – у Анны было много догадок, одна другой паршивее.

Едва катер отъехал, парни побросали свой груз и расселись на песочке. Тот, что постарше – его звали Макс, – уселся, опершись спиной на камень, и положил под ноги узел с чем-то мягким. Младший секунду постоял в обнимку с саженцем (что-то плодовое, неужели яблоня?), позакапывал его ногой в песок и, уронив в очередной раз, уселся рядом.

– Ну как тебе здесь? – нарушил молчание Макс.

– Пока не понял. Только приехали, дай в себя прийти.

– Неужто на вокзале было лучше? – дразнился Макс.

– С вокзала я в любой момент мог уйти. А отсюда…

– А чего отсюда уходить? Солнце, море. Деревьев насадим, домики построим. Ты печки-то класть умеешь или наврал?

– Умею… А вдруг он нас здесь бросит? А вдруг здесь воды нет или еще чего не так? Неуютно, когда уйти не можешь.

– А чего тогда приехал? – Макс дотянулся и дал младшему затрещину. Некоторое время сидели молча.

– Пойдем хоть на разведку сходим, – заныл младший. – Самому не любопытно?

– Вот ты и сходи. Узнай, есть ли здесь вода и все такое. Место для домика мне можешь подыскать. А мне лень, я тут посижу.

Младший встал и пошел вверх по серпантиновой дорожке.

– А дорожка-то протоптана! – крикнул он сверху, но Макс только отмахнулся и закрыл глаза.

Анна замерла за своим валуном. Лишь бы этому мелкому не попасться на глаза. Теперь, когда двое разошлись, ей надо следить за обоими, чтобы не попасться. Хотя, стоит им заглянуть в грот – они поймут, что на Острове есть кто-то еще… Да что там грот – половина пляжа утыкана самодельными дистилляторами! Хотя неискушенные подростки могут принять их за коровьи лепешки или ржавые противотанковые мины. Зола в кострище, наверное, уже остыла, посуду и драный спальник можно принять за старую стоянку Димыча… Да у нее весь Остров утыкан цветными флажками, и никто ухом не повел, будто так и надо!

Макс дремал на песке. Долгое время Анна слышала вопли младшего сверху (похоже, он комментировал каждый найденный камень), но вскоре стало тихо. Анна уселась поудобнее и бормотала про себя: «Затаиться и ждать, затаиться и ждать»…

Со второй ходкой они приперли каркасный дом. Разобранный, конечно, но катер все равно кренило: его нос задорно торчал над водой. Анна смотрела на него вытаращенными глазами. И вроде все уже поняла, усвоила и испытала на собственной шкуре, а все равно не покидало чувство нереальности происходящего. Казалось, будто она смотрит какое-то шоу типа «Офисный робинзон» или «Съешь соседа». Группа с виду вменяемых людей переезжает жить на остров, кишащий чудовищами, – не хватает только операторов с камерами и нервного режиссера. А миллионы телезрителей, прилипнув к экранам, будут восторженно наблюдать приключения безумцев и втайне желать оказаться на их месте, потому что офис и правда надоел… А может, так оно и есть? И они с Настей здесь оказались не по прихоти безумца, а по велению капризного режиссера?

Анна хмыкнула про себя: да уж, так было бы спокойнее. Ошалевший от приключений мозг чего только не вообразит, чтобы вписать происходящее безобразие в объяснимые и социально приемлемые рамки. Человек до ужаса рационален: даже оказавшись в одном автобусе с инопланетянином, он сперва подумает о резиновой маске или хотя бы о кожной болезни… Непривыкший мозг откажется принимать очевидное: перед тобой зеленый человечек, приятель, и на планете Земля таких не встречается.

…Третьей ходкой привезли кирпичи. Для печки, надо полагать. Или для камина. Или для очага во дворе. Хотя Анна первым делом подумала бы о печке: как северный человек, она точно знала – везде бывает хоть какая-нибудь зима и хоть сколько-нибудь холодно. Ну и готовить нужно всем…

Настя извертелась на руках, да и у самой уже устали руки и затекли ноги. Честно говоря, она уже вообще не чувствовала ног. Анна потихоньку переменила позу и стала ждать дальше.

Четвертой, и последней, ходкой привезли хозблок. Пласты вагонки, выкрашенные в ядовито-оранжевый цвет, венчало малюсенькое окошко, в которое Анна с трудом смогла бы протиснуться, ежели что. Макс аккуратно снял это окошко и с важным видом поволок куда-то в гору. Не иначе уже приглядел себе место для домика. Внутренний циник Анны валялся на спине, дрыгая ногами, гоготал и показывал пальцем на эту группу чокнутых робинзонов, будто сбежавших из телешоу. Внутренний трус визжал и сжимался до размеров ракушки: только бы не заметили.

Наконец все ушли, унося с берега детали хозблока. Из-за камня Анна не видела, как они поднимаются по дорожке, и считала про себя воображаемые шаги. На двадцать девятом тропинка поворачивает, и берега становится не видно. Анна досчитала до тридцати пяти и выбежала к катеру.

Он стоял в паре метров от берега, привязанный за камень. Ключи торчали в зажигании. Кое-как удерживая Настю одной рукой, Анна стащила петлю с камня и бросила на борт. Руки у нее тряслись, ноги будто нарочно двигались медленно, как в страшном сне. «Сейчас, сейчас. Еще пять шагов по воде, потом посажу Настю на борт, заберусь сама, поверну ключи, и все будет кончено. Через несколько дней, самое большее через неделю, мы будем дома в полутора тысячах километров отсюда. Будем смотреть дурацкое телешоу и вспоминать это приключение как страшный сон. Или как смешной сон, потому что со стороны это все и правда выглядит смешно».

Она посадила Настю на корму, тяжело вскарабкалась сама, вцепилась в ключи двумя пальцами и повернула.

Катер взревел, рванулся вперед, рассекая волны. Все? Она обернулась, не веря своей удаче. Заведенный катер буксовал у самого берега, где стоял секунду назад. А за спиной ее на палубе стоял Димыч, держа на руках Настю:

– Второй канат, женщина. И выключи мотор.

«Я убью его, – устало подумала Анна, вынимая ключи. – Я проснусь ночью, возьму камешек потяжелее, этого добра на пляже хватает, и разобью ему голову. Я затолкаю ему в глотку все ракушки, что накопила за это время, и заставлю прожевать уже покладистой челюстью. Интересно, покойникам ее правда подвязывают, чтобы не упала? Потом я сварганю плот из куска сборного домика (инструментов-то понавезли, мастера, панимаишь!) и уплыву отсюда. Если, конечно, катера уже не будет. До дому, может, и не доберусь, но лучше помереть в борьбе со стихией, чем с идиотом. Настю жаль. Она не виновата, что у нее такие родители».

Слезы ручьем хлынули на замок зажигания, Анна все еще сжимала в пальцах ключи, и колечко больно врезалось в кожу.

Димыч не спеша набросил второй канат, высадил Настю на берег и велел бежать в грот. Потом так же не спеша вернулся на катер.

– А я нам домик привез. И материал для печки. И помощников. Шмоток вам всяких понавез, не забыл. А ты тут сидишь полуголая и ревешь. Хорошо, ребята не видят!

– Какого черта?!

– Не чертыхайся, грех это.

– А захват заложников не грех?

– Ты моя жена. Мы в церкви венчались.

Анна взвыла, вцепившись в острозубые ключи, и закрыла лицо руками.

– Ты расстраиваешь меня, – не моргнув глазом продолжал Димыч. – Я сейчас должен быть наверху и собирать наш дом. Вместо этого я сижу здесь и смотрю, чтобы ты не сбежала. Я не хочу больше так. – Он легко взял у нее ключи и сунул в карман. – Ты обещаешь мне больше так не делать?

Это было уже слишком. Чтобы просить заложника не удирать, надо полностью утратить чувство реальности. Или вытрясти из заложника всю душу, чтобы расцвел стокгольмский синдром, но этого Димыч не дождется. Чтобы не отвечать на глупый вопрос, Анна разревелась еще сильнее.

– Ты умная и рукастая бестия, я не сомневался, что ты выживешь, – продолжил Димыч как ни в чем не бывало. – Кастрюли у тебя получились кривенькие, но я бы и до этого не допер. Бесовская привычка – покупать воду в магазине: я исправлюсь, обещаю. Иногда ты меня удивляешь, и я хочу, чтобы у нас впредь не было проблем. Ты обещаешь мне это? – (щас!) Анна рыдала молча, давая ему возможность выговориться. – Я хочу жить, понимаешь? Построить дом, посадить сад… Я не хочу думать, что в очередной раз взбрело в твою голову и где тебя ловить в этот раз. Ты можешь обещать что угодно, я не настолько глуп, чтобы тебе верить.

– Я ничего не обещала.

– Тем более. Я хочу, чтобы у нас впредь не было проблем, поэтому я тоже кое-что придумал. Сядь-ка поудобнее. – Он помог ей перебраться на корму и вытянуть ноги.

Анна подчинялась, не соображая, что делает. Слезы заволокли всю видимость, и в мыслях она еще убивала его камнем.

– Смотри, птичка летит… – осклабился Димыч и потянулся к поясу.

Анна автоматически проследила за его рукой. За поясом торчал топор, и Димыч уже положил на него руку. На какую-то секунду ее парализовало: она не могла сдвинуться с места. Страшная мысль: «Да, он настолько сбрендил», – не могла уложиться в голове. Но инстинкт самосохранения вовремя пришел на помощь. Димыч уже достал топор, когда она с криком «Да пошел ты!» выпрыгнула за борт.

Димыч что-то орал ей вслед, она не слышала – она плыла. Плыла не куда, а отсюда. Подальше от катера, от страшного Острова. От этого психа. И только отплыв на порядочное расстояние, подумала, что ей все равно некуда деваться, ведь Настя осталась на берегу.