Сквозь разобранную крышу дровяного сарайчика проникало достаточно света, чтобы Аленка могла читать. Через дверь, заваленную дровами, никто бы не вошел в наше секретное место. Сюда можно было попасть только через крышу, причем лестницу мы тут же втянули к себе, едва залезли. Сверху с горы нас не видно, я проверяла.

Аленка уставилась в пачку бумаги, испечатанную неведомыми мне значками и рисунками. Мы смотрели, затаив дыхание.

– Ты что-нибудь понимаешь? – не выдержал Васька.

– Пока – да. Вот рисунок, смотри. – Она выдернула из середины пачки почти полностью изрисованный лист и сунула моему братцу под нос. Он послушно уткнулся в рисунки и стал водить по бумажке пальцем, иногда бормоча: «Это сюда, это так, ух ты!»

– А как мы полетим? – ни с того ни с сего спросил Филя. – Заметят же!

– Ночью… Шить нам с тобой, Настя, не перешить! – Аленка показала эскиз выкройки. Ха, ничего сложного, я-то думала…

– Шапка. За час одна сделаю.

– Эта шапка ростом с нас пятерых.

– Тогда за день и вдвоем.

– Она полетит, ребята! – Васька восторженно таращился на рисунок. – Она полетит! Только неизвестно куда… – Он сиял, как ночное море, и я подумала, что наверняка мой братец и прежде мечтал о чем-то таком, летающем, но то ли побоялся, то ли…

– Дуб увидит – всех убьет, – оценил Филя.

– А он и так нас всех убьет, – вырвалось у меня, и никто не возразил.

Два вечера я пропадала у Аленки, сшивая эту огромную шапку. Я знала, что в дровяном сарайчике Вася еще возится с корзиной, и там же в куче свежих щепок ждут своего часа остальные детали. Мне было страшновато, и ужасно хотелось поскорее все доделать и взлететь. Руки тряслись всякий раз, как я прикасалась к этой странной скользковатой ткани, но перед самой иглой машинки они усмирялись, и шов выходил нормальный.

Ближе к концу работы пришел Васька и стал изводить нас каким-то клапаном. Они с Аленкой плотно засели за бумажки, но вроде разобрались, Васька ушел довольный. Потом мы расстелили нашу шапку на полу и по кусочку мазюкали ее какой-то липкой гадостью, тоже привезенной журналисткой. Я все боялась, что испортим работу, но Аленка уверяла, что так надо, и я молча делала что должна. Я думала, как это будет здорово – взлететь. Придется закрывать рот обеими руками, чтобы не завопить и не разбудить весь Остров, особенно Дуба.

Дуб, кстати, так ничего и не сказал о пропаже шкур. Неужели не заметил?

Утром третьего дня, когда высох последний кусочек ткани, в Аленкин дом влетел Филя и объявил:

– Корзина готова. В дверь не пролезет, придется вытаскивать через крышу.

Аленка вскочила и заметалась по готовому куполу, не зная, за что хвататься.

– Придется – вытащим… У нас тоже все.

Филя кивнул и ушел обратно в сарай.

Мы побежали за ним, волоча по земле здоровенную шапку.

В сарае стояла по-настоящему огромная корзина, мы могли забраться туда все, и еще место бы осталось. Рядом с ней стояли мои братцы, гордо задрав носы.

– Примерим шапочку! – скомандовала Аленка и первая полезла в корзину.

Я залезла вслед за Аленкой, зажгла два фонарика, и взгляд мой упал на листы с эскизами. Хорошая пачка бумаги, с палец толщиной, и куча букв.

– Васька, успеем собрать до вечера?

– Попробуем.

И началась сборка. Аленка читала вслух распечатку – что, куда, как. Я носилась с канатами и куполом, Филя пытался приладить горелку и баллоны, Васька у всех всё отбирал и покрикивал: «Не так!» Мелкому досталось самое невинное: он взял мешочки и пошел на пляж набивать их песком, так что безобразие, творившееся в тот день в дровяном сарае, прошло мимо него. Иногда через крышу к нам влетал мешок с песком, принесенный Мелким. Раз или два он попал кому-то на ногу. Перед проверками мы всё бросали и бежали по домам делать невинные лица. Иногда Филя залезал на крышу и для виду стучал по ней молотком, якобы чинит.

В общем, день пролетел быстро. Очнулись все, когда ударил гонг на костер.

– Бежим!

– Еще не все.

– Мелкий где?

Мелкий уже барабанил в стену снаружи. Прокопаться к нам сквозь дрова он и не пытался, а лестницу мы убрали. Корзина для шара стояла как была, только уже с прилаженным куполом. Оставалось только привязать мешочки с песком – балласт, – да выволочь все это на улицу, да надуть, да взлететь…

– Слушайте, а ведь он летит куда ветер подует, а не куда захочешь?

– Привяжем, – отмахнулась Аленка. – Журналистка не пожалела троса. Лишь бы ветер не сильный был…

– Мы живем на святой земле, – напомнил Филя. – Ветер будет, какой надо. С Богом. – Он задул фонари. – Сегодня ночью мы узнаем, растет он или нет. Карту взяли?

В руки мне ткнулся рулон оберточной бумаги, склеенной крахмалом так, чтобы получилась настоящая карта, а не куча рисунков. Я сунула его вроде Филе и услышала, как бумага скользнула по прутьям корзины.

– Теперь взяли.

– Все дружно ноем, чтобы Дуб упросил Пророка нам почитать, – скомандовал Филя. – А я потихоньку взгляну через плечо на ту, первую карту.

И мы пошли дружно ныть. Нет, мы побежали, забыв про фонари (Филя затушил, пожара не случится – и ладно), потому что было уже пора. И если мы задержимся, да еще впятером, Дуб что-нибудь заподозрит. Мы бежали так, что я ног не чувствовала, только смотрела на мелькавшие впереди спины братьев и Аленкины грязноватые пятки. Мы уже подбегали к костру, когда мне показалось, что у подъема под деревьями алычи стоял Макс. Не Дуб, а Макс, наш ночной гость, герой «Мемуаров», с грязным гипсом на ноге, сам изуродованный ожогами. Он молча кивал мне и улыбался. Значит, мы все делаем правильно.

У костра я сидела как на иголках. «Мемуары», которые все ребята знают наизусть и слушают с удовольствием, пропускала мимо ушей, все посматривала на Филю, когда он там заглянет через плечо и как при этом изменится его лицо. Мне казалось, что я тогда сразу-сразу все пойму. Карта была на последней странице, это все помнили, и долго, очень долго Филя смирно сидел рядом с Пророком, шевеля губами, будто сам читает.

К последней странице я безобразно уснула и ничего не видела. Меня разбудил голос Дуба:

– Настя сегодня уработалась.

Я вскочила так, что все засмеялись, да еще спросила:

– Его уже увезли?

Мальчишки хохотали, Аленка тянула меня за кофту, сядь, мол, и лица у всех выражали одно и то же.

– Увезли. – Даже Дуб улыбался. – Иди-ка ты спать, пока лицом в костер не клюнула.

Я пошла в дом сгребать узлы для ночевки на берегу. Я уже делала это, спокойно и не задумываясь, как привычную ежедневную работу. Все-таки здорово придумал Дуб. Не такой он глупый, как мы привыкли думать.

Матери уже не было. С улицы доносился храп Тиши: поехала. Зевая, я взвалила на себя узел и тоже пошла. Как бы нас не засекли с берега-то! Все ведь рядом, и Дубу не надо идти на проверку, чтобы заметить, когда мы сбежим.

На берегу мальчишки уже натянули шатер (Дуб сказал, что сегодня будет дождь, да только врал он, вот что! Шатер нужен был для того, чтобы уберечь нас от греховных видений, я так думаю. За границами бывшего грота всякое может происходить, и Дуб это знал). Шатер возвышался в темноте большим серым пятном. Это чтобы не видеть всего, что творится на Острове по ночам. Нет, Дуб не глупый. Внутри шатра суетились огоньки фонариков: сквозь ткань просвечивали бегающие туда-сюда огненные светлячки.

Мать осторожно спешилась и отпустила Тишу гулять по берегу. Ноги и палка увязали в песке, но мать улыбалась и глядела на море. Она редко выходит из дома и сейчас, наверное, радовалась вылазке.

Я прошла под шатер: ух и весело там было! Все сидели на развернутых одеялах, попивая из бутылок горячий зверобой, кто-то болтал, кто-то грыз сушки, Мелкий с Леней носились чуть ли не по головам. Над всем этим возвышался Дуб и орал, чтобы прекратили.

– Настя! – Аленка сидела на одеялах у самого входа и тянула меня за юбку. – Иди, я нам всем места заняла. Не проспать бы… – последнее она проворчала себе под нос, но я расслышала, села и опять начала клевать носом.

– Может, он нас на рыбалку отпустит? – спрашиваю.

– С мальчишками? Не. Если бы их троих или только нас… Да и не ходим мы обычно, он обязательно что-нибудь заподозрит.

Я кивнула, растянулась на одеяле – и тут же провалилась в сон. Никакой шум мне не помешал.