Пророк закрыл книгу, и еще несколько секунд над костром стояла благоговейная тишина. Только полешки в огне потрескивали да оглушительно стрекотали цикады.

– Люблю чтения! – громко вздохнула Аленка. – Лучшее время дня. Сидишь, слушаешь. Вообще всякие истории люблю.

– Вот я тебе всыплю за всякие истории! – подал голос Дуб, и все засмеялись.

Читать у нас дозволено только Пророку, и только «Мемуары». Их мы всегда слушаем с удовольствием, даром что знаем наизусть.

– А что стало с гротом? – спросил Васька, наверное, в тысячный раз. Как вся мелюзга, мои братья всегда оттягивают момент, когда пора ложиться спать. Пророк терпеливо улыбнулся:

– Ты же знаешь, мы его уничтожили. Честному человеку не нужно прятаться. Вся бесовщина, что мерещится нам, – это наказание за наши грехи. Честный человек не прячется от наказания.

– А как ты выжил? – Филя всегда это спрашивает.

– Да сам не могу понять! Филюшка, мы живем в страшное время, время, когда человек вообразил, будто уже все-все знает. На той земле, где ты не был, полно глупых людей, которые мучают зверюшек, чтобы сотворить лекарство от бесовских болезней, вызванных другими лекарствами и бесовской едой. Они знают, отчего эти болезни, но прекратить принимать лекарства или перейти на здоровую еду уже не могут. Они как наркоманы, я вам про них рассказывал. Они не принадлежат себе. Они не принадлежат Богу. Они принадлежат своим бесовским привычкам. При этом каждый из них думает, что все знает. Любой ребенок может задать вопрос глупой машине и получить на него глупый, но развернутый ответ. И он будет думать, что все узнал. А ведь это не так. В мире полно чудес, не ведомых ученым: люди выживают, побывав в огне, потеряв много крови… Поэтому я не дозволяю вам читать: книги только пустят вас по ложному пути, лишив возможности думать и чувствовать самим. К тому же в них полно искушений.

– Точно! – Лешка шумно подобрал слюни. – Что-то мне рыбки жареной захотелось.

Дуб залепил ему подзатыльник:

– Но вам повезло жить в одно время с Пророком, который научит всему, чего нет в книгах. Вам повезло жить на святой земле, где каждый получает по заслугам еще при жизни…

– У тебя получишь! – улыбнулся Пророк, и все опять засмеялись.

– Скажи, – продолжил Дуб, – почему Остров был так недружелюбен с тобой?

– Потому что я неправильно жил, – улыбнулся Пророк. – Мне стыдно за себя тогдашнего, и, по совести, мне не следовало бы вам это все читать… – Мы протестующе загудели. – Но я считаю неправильным молчать о своих грехах. Я хочу, чтобы вы знали все, что со мной случилось и за что мне это. В «Мемуарах» хватает и бесовских словечек, и моих бесовских привычек. Мой друг был врачом – и поплатился за это.

– Это ужасная профессия, – встрял Дуб, как будто мы не знаем. – Человек не вправе вмешиваться в дела Божьи.

– Но мы же лечим царапины, ожоги всякие, простуду… – Лешка все время задает глупые вопросы, чтобы нас смешить.

– А не лечить пробовал? – улыбнулся Пророк.

– Ну да, само проходит… – Мы засмеялись.

– Когда ты прикладываешь листик к порезанному пальцу, это не лечение, это слабость. Ты хочешь облегчить боль и, о чудо, волшебный листик алоэ ее снимает. Слабым быть стыдно, но не грешно.

– Слава богу! – картинно выдохнул Лешка. Мы опять засмеялись, и Пророк вместе с нами:

– Я хочу, чтобы вы научились думать сами и отличать добро от зла, поэтому я читаю вам это. Хотя, конечно, мне очень стыдно.

– А тот, Сергий… – Аленка замялась. Как все новички, она стесняется спрашивать о некоторых вещах.

– Смелее!

– Почему он говорил, что Остров – граница между мирами?

– Потому что глупый был, – ответил Дуб.

– Или сумасшедший, – добавил Пророк. – Невежественный человек, который видел грех в том, чтобы поджарить рыбу, и лопал сырую, зарабатывая глисты…

Все захохотали. Люблю наши посиделки у костра!

– …Немудрено, что ему всюду мерещилась одна бесовщина. Но ведь есть еще и рай на земле. Вы только посмотрите вокруг!

Все тут же смолкли. Я вдыхала чудесный воздух летней ночи и была совершенно согласна с Пророком. Думаю, все у костра с ним были согласны.

– А как же ты надул без насоса дырявую лодку? – осмелела Аленка. Все захохотали, и Пророк тоже.

– Вот уж сам не помню, Аленушка! Люди порой творят чудеса, сами того не ведая, особенно в тяжелых условиях. Мне было очень больно и очень страшно, я хотел уничтожить врага, чего бы это ни стоило. На Большой земле есть такая штука – война. Ты, наверное, знаешь. Там даже дети творят настоящие чудеса. Я слышал, как девочка вроде тебя несколько месяцев пряталась в печке прямо в доме врага – и выжила. Как женщина под полой вынесла из гетто всех детей – и никто ничего не заметил. А ты говоришь – лодку надуть!

– Скучаешь по Псине Дмитриевне? – спросил Васька.

– Конечно, скучаю. – Пророк открыл книгу и показал нам древнюю фотографию, вырезанную из газеты. – Ангелы-хранители, Вася, могут принимать очень разный облик. И мне хочется верить, что она не умерла. Да! Завтра приедет журналистка из города и привезет тебе подарок. Я ее кое о чем попросил.

– А не забудет?

– Пусть только попробует, Макс ей задаст! – хихикнула Аленка.

Мелкий сидел на бревнышке у ее ног, таращился на Пророка влюбленными глазами и важно кивал. Он всегда очень внимательно слушает и вообще умный. Мне кажется, Аленка потихоньку учит его читать, но я помалкиваю. Она моя подруга, других нет. Все остальные дети на Острове – мальчишки.

– Задам, – пообещал Дуб. – Ладно, дети, кто сегодня обеспечит нам спокойную ночь?

В воздух взметнулось сразу несколько рук. Все наперебой завопили «Я!», «Я!». Я тоже вопила, хоть у меня и была одна только нутрия-каннибалка, которую ни в коем случае нельзя показывать Дубу. Он же не дурак: нутрия кормящая есть, а щенков нет – значит кто-то проглядел и должен получить свое… Отмалчиваться было нельзя, и я старательно вопила вместе со всеми. Если что, придется отдать одного из двух последних самцов.

Дуб буравил нас маленькими глазками, утопающими в сальных щеках. Сколько я здесь – ни разу не видела, чтобы он работал. Только и умеет покрикивать да везде совать свой нос, потому и толстый такой, и лицо глупое. Одно слово – Дуб.

– Леша, – наконец-то решил он, – тащи сюда свой дар Спокойствия, да задержись потом. Мне с тобой переговорить нужно.

Все притихли. Когда Дуб говорит «Мне с тобой переговорить нужно» – это не обещает ничего хорошего. Леха в чем-то провинился.

– Остальные – спать! – рявкнул Дуб и первым встал с места.

Филя с Васькой принялись засыпать костер, Леха побежал за даром Спокойствия. Я шагнула к Дубу испросить разрешения проводить Аленку, но тот сделал рукой жест: подожди.

– У него что-то запрещенное нашли, – зашептала мне в ухо Аленка. – Помнишь, они с Дубом в город ездили?

– Так это ж когда было? Весной же еще!

– Так и обыски у нас не каждый день, – пожала плечами Аленка. – Жалко его. Хороший же парень!

– Влюбилась! – Я показала ей язык и получила пинок от Мелкого. Защитник растет.

Ребята потихоньку расходились. Тут и там поблескивали в темноте огненные светлячки свечек в банках. У костра уже возник Леха, повесив на плечи как хомут серенького страусенка-подростка.

– Годится, – оценил Дуб. – Я вот что хотел сказать тебе, Леша… – Он оглянулся, нет ли кого вокруг. У костра сидел невозмутимый Пророк и смотрел на огонь сквозь очки. В стеклах отражалось пламя. Над бровью багровел жутковатый шрам: Пророк никогда не говорит, откуда он взялся, и в «Мемуарах» об этом ничего нет. Иногда мне кажется, что я помню его без шрама, но, может, и нет, слишком давно это было. Все уже разошлись, кроме нас.

– Вам чего, девочки?

– Дозволь мне Аленку проводить.

Дуб махнул рукой, и мы побежали. Мелкий за нами еле поспевал: пыхтел и хватал Аленку за юбку. Они недалеко живут: чуть ниже нас по склону, в пышном саду абрикосов и сливы. Я каждый вечер ее провожаю, других подруг у меня здесь нет. Отчего-то Остров не принимает девчонок. К нам много приезжало: кого-то Дуб сразу выгонял, кто-то оставался, но, прожив не дольше пары лет, помирал от какой-нибудь бесовской болезни. Последней Татьянка была, она прожила дольше всех – три года, пока не простудилась минувшей зимой. Скучаю, конечно. Я да мать старожилы, а остальные – нет. Даже бабушка Мелкого и то через полгода померла, так что Аленка теперь ему вместо няньки. Она старше меня и приехала недавно. Она много знает и умеет читать. Дуб потому и не хотел принимать ее к нам: слишком умная, уже не перестроится. Но Аленка умеет давить на жалость, она смогла убедить всех, что на Большой земле ей жизни не будет. Она приехала сюда вместе с Мелким и его бабушкой. Тех двоих пригласили без вопросов: стариков и детей моложе семи мы и так берем. Но Аленке они не родственники. С ней Дуб беседовал, наверное, три часа, но в конце концов уступил.

– Идем, горе мое. – Аленка взяла Мелкого за руку и потащила с горы бегом. Тот упирался и подвывал, но Аленку это волновало не больше чем скрипучее колесо тачки. С разбегу мы влетели в ее двор: из-за деревьев тут было еще темнее, но Аленка уверенно втащила нас на крыльцо: – Рановато мы сегодня, а? До отбоя целый час. Зайдешь чайку попить?

– Зверобоя!

– Да все едино…

Знать не знаю, что за чай такой, не иначе что-то бесовское, но Аленка мне это предлагает всякий раз, как я захожу. Никакого чаю у нее в доме, конечно, нет, она говорит именно про зверобой. Но отвыкнуть от бесовского слова не может. Скоро год как на Острове, а все никак.

Я шагнула в дом за Аленкой. Они с Мелким живут одни, у них всегда тихо и как-то по-особенному уютно. У нас дома, куда бы ты ни шла, ты всегда у кого-нибудь на глазах и у тебя кто-нибудь перед глазами маячит. Только в уборной и скроешься или в сарае с нутриями, и то нет-нет да кому-нибудь приспичит тебя позвать. Даже спим мы на печке в ряд, а мать – в углу за шторкой. Надеюсь, я не разговариваю во сне. А у Аленки такого нет. У нее маленький домик, но там им обоим хватает места, чтобы не попадаться друг другу на глаза без нужды. Единственная комната так ловко перегорожена печкой, что получается как бы и две. Маленькие, но уютные, где никто тебя не увидит и можно хоть в носу ковыряться, хоть сидеть, задрав ноги на стол. (Знаю, что грех. Стол – Божия длань, и нечего туда задирать ноги. Но удобно же!)

Я уселась на лавку у окна и прижала лицо к стеклу, закрывшись ладонями. Свою свечку в банке я поставила рядом на маленький стол. Мелкий зажег сразу еще две свечи, и стало почти по-настоящему светло.

Аленка суетилась у стола, брякая чашками и все еще ворча:

– Чай, зверобой… Какая разница, вода и вода… Что новенького?

– Нутрята, – говорю.

– Хорошенькие?

– Мокрые!

Аленка захохотала, и Мелкий с ней.

– Только мамаша их не кормит. Пришлось распихать по другим. Но приняли вроде. – Полуправда вышла такая складная, что я сама в нее поверила. Так Фильке и скажу, решено. Наверное, у меня стало кислое лицо, потому что Аленка повернулась и пристально на меня уставилась:

– Чего, Насть?

– Так…

– Вот и у меня «так». – Некоторое время она молча ставила на стол чашки и разливала по ним холодный отвар зверобоя. Теперь тепло, вот и не топит печку на ночь. Потом, когда мы сели и Мелкий оглушительно захрустел баранкой, все-таки спросила:

– Слушай, Насть… только не злись.

– Да? – Начало было странным. За что мне на нее злиться-то?

– Эти дары Спокойствия… Они всегда работают?

– Вроде да. Что случилось, говори толком?

– Я кое-что слышу по ночам. Нехорошие звуки, страшные. Мелкий – тот нет, спит как убитый. А я слышу. Отовсюду: сверху, снизу. Как будто кто-то доски грызет.

Я расхохоталась так, что расфыркала отвар по всему столу. Доски грызть – надо же! Этак без зубов остаться можно! Придется звать Дуба с клещами – а ему только дай…

– Я серьезно, – обиделась Аленка. – И громко так, это не полевочка…

– А кто?

– Думаю, крыса. Только уж очень их много, судя по звукам, а днем не видать. Ни помета, ничего – и продукты целы.

Как все новички, Аленка иногда говорит непонятные вещи. Я тогда не знаю, можно переспрашивать или нет. Пророк на вечерних кострах с охотой рассказывает нам про все на свете – только спроси. А то, о чем молчит, – значит, и знать нам не надо, то бесовское, значит. Что такое этот «чай», например, я могу только догадываться. Я глянула на окно и осторожно шепотом спросила:

– Крыса – это бесовское?

– Еще какое! – с жаром воскликнула Аленка. – Я их боюсь до чертиков!

– Не чертыхайся на ночь!

– Да, прости. Я просто хотела сказать… Ты никому не скажешь?

Я замотала головой: Аленке я не враг, других подруг у меня нету.

– Тогда слушай.