В последний день 1912 года Матиссу исполнилось 43 года. 1913 год начался для него в Танжере с обещания новой студии, хотя это стоило ему недели работы, и все шло не слишком благоприятно.
14 декабря он написал Агютт, что отправил им «Маленькую мулатку». С приезда Амели в конце ноября погода стояла хорошая, всего несколько дней шел дождь и дул восточный мистраль, отмечал Матисс в письме. Он был уверен, что это скоро кончится, однако собирался покинуть Танжер, если погода совсем испортится. И хотя свет, как и погодные условия, оставался источником постоянных переживаний, он не собирался уезжать, по крайней мере в ближайшее время. Ему наконец удалось найти то, что он так давно искал: хорошо освещенное место. «Я уже неделю не работаю, я был занят договором об аренде студии фотографа, размером 3 на 5 метров, полностью из стекла, – писал он Агютт. Она располагалась в лабиринте закоулков в жилом квартале медины. – Ее надо немного отремонтировать, я ее снял за 30 франков, но она очень светлая и совершенно белая. К сожалению, сам дом очень грязный, но так как она на террасе, в ней много воздуха»[1].
Он уже пробовал там работать, однако, как он писал Агютт, не все шло гладко: «Я вчера начал писать букет, чтобы протестировать новую студию». Цветочный натюрморт был для него своеобразным якорем, точкой входа, чтобы привыкнуть к новым условиям: «Сегодня, когда я открыл дверь в студию я увидел цветочный горшок, совершенно круглый, без подставки». Он приложил к письму набросок горшка, похожего на другой, с картины «Вид из окна. Танжер». «Он упал с того места, где я его оставил, и помятые цветы разбросаны по всему полу. Так что я не могу продолжить картину. Я неприятно удивлен произошедшим, и чтобы отвлечься, решил днем пойти прогуляться с женой». Хорошая прогулка часто помогала Матиссу, когда возникали проблемы.
В январе погода была непостоянной, небо заполонили облака, а 8 числа зарядили дожди, и Матисс не мог даже добраться до студии. «Год начинается плохо, – писал он Анри Мангену 11 января, – четыре дня гроз заставили нас понервничать»[2]. На два дня дождь перестал, но потом снова шел четыре дня без перерыва. Конечно, он очень боялся, что неблагоприятная погода будет держаться, как в прошлую зиму.
Как и тогда, он решил переждать дождь в номере, взявшись за изображение вазы с цветами. Возможно, именно тогда он написал большое полотно «Букет цветов. Каллы», которую так же называют «Арумы» размером 146 на 97 см. На картине изящная ваза с каллами: многие цветы обозначены лишь серым контуром, и именно белизна незаполненного холста придает им необычайную яркость и неземную тонкость.
Этот натюрморт стал его подготовкой к другой, более насыщенной работе: «Арумы, ирисы и мимоза (Голубая ваза с цветами на синей скатерти)». Он являет контраст между потрясающими, яркими, сочными живыми цветами и растительным узором на ткани. Ваза стоит на синей скатерти с голубыми лепестками. Притягивая взгляд своими выразительными, почти эротическими изгибами, длинный листок каллы в форме стрелы провокационно свисает среди голубых ирисов и гроздей желтых мимоз. Цвета контрастны: белые бутоны калл на зеленом фоне, синие ирисы на розовом, желтые мимозы на голубом. На обоях почти такой же цветочный узор, как и на скатерти, но синий и голубой тут меняются местами. Может быть, Матисс специально включил в картину ту же занавеску, что и на «Корзине с апельсинами», написанной предыдущей зимой.
Сквозь залитое каплями дождя окно было видно низкие облака, висящие над холмами за бухтой, их серость сливала небо и море. Испанию на севере скрыл туман, свет становился холодным, буквально стальным. Погода угрожала испортить работу художника. А он, однако, был в форме, создавал шедевры один за другим с самого момента прибытия. Даже «Арумы, ирисы и мимоза», которые он был вынужден написать из-за погоды, считается одной из самых сенсационных композиций с цветами, которые он нарисовал за всю свою долгую карьеру.
По крайней мере в этот раз с ним был кто-то кроме Амели, еще один человек, которому он мог жаловаться на погоду. Вместе с Камуэном, приехавшим с Амели и остановившимся в соседнем номере, он обедал, ходил купаться, гулять в Марсан[35] и искал сюжеты для зарисовок в Касбе. Они вместе ходили в кинотеатр Тиволи, играли в домино и бильярд по вечерам. Матисс учил Камуэна верховой езде, а тот учил его игре в шахматы. «В шахматы играют, чтобы тебя надули, – писал Матисс Марке в Париж на открытке, призывая его присоединиться к ним в Танжере. – Камуэн очень хочет опять тебя увидеть. Он познакомил меня с шахматами, с этой игрой можно сойти с ума. Я не пойду дальше самых азов»[3].
Именно в Танжере, куда Камуэн приехал после периода глубоких личных переживаний, его живопись обрела иной тон, ознаменовав выход из затяжного кризиса.
Камуэн родился в Марселе и подружился с Матиссом в одно время с Марке, Жаном Пюи, Агютт и другими студентами студии Моро в Школе изящных искусств. Он присоединился к ним незадолго до смерти их учителя. Другим учителем Камуэна был Сезанн, с которым он познакомился в 1902 году во время службы в Экс-ан-Прованс. В 1903 прошла выставка в Салоне Независимых, где картины Камуэна выставлялись на первом Осеннем салоне. Берта Вайль, первая, кто продал картины Матисса и Пикассо, устроила и первую индивидуальную выставку Камуэна в 1904 году. На историческом Осеннем салоне 1905-го были представлены его яркие летние пейзажи вместе с картинами других художников, которых вскоре назовут фовистами.
Но сейчас для Камуэна настали тяжелые времена. Год назад он разошелся с Эмили Шарми. Она переехала в Париж в 1903 году и творила вместе с ним, так же как Матисс и Марке. Она тоже экспериментировала с фовистскими цветами, и, что было довольно неожиданно для женщины в то время, писала обнаженную женскую натуру (как и Жоржетта Агютт, другая дама из их круга) в технике тактильного импасто, используя яркие цвета. Шарми также выставлялась на Осеннем салоне 1905 года, где ее работы привлекли внимание Вайль. В какой-то момент они с Камуэном стали любовниками и делили одну студию. В 1911 году Камуэн покинул их мастерскую на площади Клиши: он снял другую, от которой было 10 минут пешком до улицы Лепик на Монмартре. Его картины стали мрачнее и, по его мнению, посредственнее.
Матисс был на десять лет старше и играл роль более мудрого друга, поддерживая и успокаивая художника. Камуэн довольно часто нуждался в такой заботе, как он признавался в своем дневнике в 1947‐м: «Мне нужна дружба, любовь, к сожалению, меня необходимо поощрять. Я теряю уверенность в себе слишком быстро. Возможно, это происходит из-за недостатка точности в моем понимании искусства и того, что я могу и должен делать»[4].
С подачи Матисса Камуэн провел лето 1912 года в Коллиуре, с Марке. Ему необходимо было дистанцироваться от Шарми и их расставания. Теперь же он позвал его приехать в Марокко. Впервые с тех самых пор, как отгремел фовизм, они собрались вместе, чтобы рисовать.
Поездка Камуэна в Танжер началась не очень приятно. В скором времени после прибытия он попал в больницу с дифтерией и чуть не умер. Матиссы выходили его[5] и побуждали работать.
Находясь в Танжере с Матиссом, в окружении света, цветов, новых сюжетов, Камуэн и сам захотел писать. «В последние годы Камуэн изменил стиль рисования. Он стал более грубым и резким. Легкость и радость фовистских лет сменилась периодом доминирования темных холстов, сильных форм, окруженных жирными черными линиями, – пишет Клодин Граммон в каталоге ретроспективы Камуэна 2022 года, проходившей в музее Монмартра. – В Марокко Камуэн вернул себе изящество»[6]. Его живопись обрела небывалую легкость и свободу – даже по сравнению с полотнами, созданными прошлым летом в Коллиуре, где его палитра лишь начинала набирать яркость: «Он вновь находит связь с яркими цветами, нежно-зеленым, пастельно-розовым, воздушно-голубым. Он наносит их тонким полупрозрачным слоем, что позволяет формам дышать». Зеленый и сиреневый доминируют в его танжерской палитре. Одна из лучших его картин была написана как раз во время этого визита: «Минарет в Танжере» («Minaret à Tanger»). Сияющая, полная кружащегося света, картина была куплена Агютт и Самба. «В этом городе, задыхающемся под палящим солнцем, художник обрел теплое и светлое видение, – сказано в издании Музея Гренобля, где находится эта картина. – Он помнит о главном: эмоциях, которые не испытывал в этом месте, и он передает их с помощью цвета»[7].
Но если для Матисса время, проведенное в садах Виллы Брукс предыдущей зимой, стало моментом откровения, когда он уловил суть света в Танжере, для Камуэна таким местом стал изгиб пляжа перед городом. «Пляж воплощает особое качество марокканского света, это жидкая, подвижная субстанция, дымка, в которой пространство кажется единым потоком, – отмечала Граммон, бывший директор музея Матисса в Ницце. – Это место ясности, уголок рая, как сад Матисса, это место для приятного отдыха, для плавания. Они с Матиссом ходили плавать в полночь в декабре. Именно в этом воплотилась вся радость жить в Марокко»[8].
«Я очень счастлив, я в восторге от зимы, которую провел здесь с тобой, в одной из самых приятных стран, в которых я побывал», – напишет Камуэн Матиссу через несколько месяцев после того, как они разъедутся в Танжере. – Не говоря уже о столь ценном импульсе к работе, который ты не перестаешь мне давать»[9]. Несмотря на болезнь, за следующие четыре месяца в Марокко он написал 15 картин и оставил ни много ни мало 79 листов угольных чернильных набросков[10]. «Période rare de santé et d’heureux travail»[11], – вспоминал позже об этом времени Камуэн: редкий период здоровья и счастливой работы. Кажется, он забыл о приступе дифтерии или просто уверовал в то, что все последовавшее за нею есть триумф, перед которым меркнут любые испытания.
Кроме жены и Камуэна, компанию Матиссу в Марокко часто составлял еще канадский художник Джеймс Уилсон Моррис, его знакомый из Парижа. Предыдущей зимой Моррис приехал на несколько недель позже Матисса и после неожиданной встречи в Танжере переехал в тот же отель, где обосновался художник. Матисс и Морис даже плыли назад в Марсель на одном корабле. В следующий раз Моррис приехал в Марокко в декабре и сразу поселился с Матиссом и Камуэном в «Отель Вилла де Франс». В течение двух этих зим Матисс и Моррис провели около 15 недель вместе в Танжере.
Моррис, который был всего на четыре года старше Матисса, происходил из семьи богатого монреальского торговца текстилем. Он покинул Канаду в 25 лет и возвращался только для того, чтобы навещать семью. Всю свою жизнь он прожил за границей, в основном во Франции и на севере Африки, а умер в Тунисе в 1924 году, когда ему еще не было 60. «Он любил путешествовать по неизведанным территориям, – писал Матисс о нем позже. – Немного как мигрирующая птица, но без конкретного места, где приземлиться»[12].
Моррис был не последним человеком среди художников в Париже. Он ежегодно участвовал в салонах: как заседал в комитете (вместе с Матиссом), так и выставлял свои картины. Его уважали критики, а писатели им интересовались. Он стал прототипом персонажей романов Сомерсета Моэма, Алистера Кроули, Арнольда Беннета. Критики считают, что Моррис был прообразом Уоррена, вечно пьяного художника «с гладкой, как бильярдный шар, лысиной и бородкой клинышком»[13] в романе Моэма «Маг» (1908):
«– Не слишком ли много он выпил? – холодно осведомился Артур.
– Много, – быстро согласилась Сюзи, – но это его перманентное состояние. С каждой рюмкой он становится все обаятельнее. Уоррен единственный в этой комнате, от кого вы никогда не услышите злого слова. Не поверите, но он почти гениальный художник. У него совершенно необыкновенное чутье цвета, и чем больше он выпьет, тем тоньше и прекрасней его живопись. Иногда, после слишком большого приема аперитива, он прямо в кафе пытается написать этюд, но рука так дрожит, что он едва держит кисть. Тогда он рисует прямо на панели. И самое аморальное заключается в том, что каждый из его мазков восхитителен. Уоррен лучше всех передает дух Парижа, и когда вы увидите его этюды, а у него их сотни – неповторимо изящных и невообразимо мрачных, – вы никогда уже не сможете смотреть на Париж прежними глазами».
Влиятельный критик Луи Восель считал Морриса величайшим североамериканским художником со времен Уистлера[14]. Ему принадлежит длинная восхваляющая статья о художнике в канадском журнале. «Он обладает глубоким пониманием искусства и не стремится умничать, прежде всего он достигает результата, без очевидных усилий. Ведь художник, даже уверенный в карандаше и кисти, в основном должен заниматься чувственным духом изображения, а не точностью изображения предметов и контуров»[15], – писал в 1909 году Восель. Также он добавлял: «Гармонист, так бы я его назвал, с редким вкусом выверенный и тонкий. Используя мало цветов, он очень тщательно все продумывает, достигает самого глубокого и приятного воздействия».
В кармане пиджака Моррис всегда носил небольшие пошады[36] и набор красок. Он сидел на террасе кафе в Пти-Сокко или в новой части города, наблюдая за бурной жизнью Танжера. Канадец раскладывал набор на коленях и тихонько зарисовывал разворачивающиеся сцены несколькими мазками краски – часто на дощечках от сигарных коробок. Он нарисовал Матисса в кафе, в белой шляпе, лихо заломленной набок. Сквозь легкие мазки часто проступает дерево.
«Кроме часов работы, – вспоминал Матисс, – мы и остальное время постоянно проводили вместе»[16]. Они часто писали одно и то же, Моррис работал на маленьких холстах, его цвета, кажется, становились ярче в присутствии Матисса. Раньше его палитра была более приглушенной, чувствовалось влияние Уистлера. Моррис часто говорил о необходимости путешествий на Средиземное море для живописцев: «Художнику стоит съездить на юг, это поможет ему очистить палитру»[17]. Как и многих других художников, его привлекал необычный свет это региона. Его еще более экспансивный согражданин Джон Лайман, другой канадец, пересекавшийся с Матиссом в Париже (он посещал Академию Матисса), много путешествовал по Марокко и Тунису. Он выразился следующим образом: «Вы начинаете лишь понемногу осознавать. Сперва вас это удивляет, потому что вы представляете себе Восток полным ярких красок, но дело вовсе не в этом. Свет на севере Африки полон нюансов, создан из тысячи нежных жемчужных отражений, к которым глаз становится чувствительным лишь через некоторое время»[18].
Он был очень закрытым человеком и почти не оставил личных бумаг. Существуют только два коротких указания на время, которое Моррис провел с Матиссом. Оба из его блокнота для рисования начала 1920-х годов.
Матисс же оставил немного больше о Моррисе, своем bon camarade [37], чьим любимым словом было «gusto»[38][19] и который наполнил красками его дни в Танжере. «Я знал его не только как художника с очень тонким взглядом, которому нравится изображать пейзажи, в очень близких друг к другу оттенках и нежных приглушенных тонах… он был настоящим джентльменом, верным товарищем, весьма остроумным человеком, с прекрасным чувством юмора, – говорил Матисс на выставке в Париже через два года после смерти Морриса. – Все знают о его несчастном пристрастии к виски»[20]. Широко известно, что Матисс придерживался трезвого образа жизни, и в Марокко он пил минеральную воду, пока Моррис тянул свой виски. Последний многим был известен именно своим пристрастием, местные дети даже бегали за ним по Танжеру, голося: «Виски! Виски!»
Вскоре ливни прекратились, и, слава богу, 18 января установилась хорошая погода и стабильный свет.
В октябре, вскоре после приезда в Танжер, когда все еще стояла засуха, Матисс написал длинное письмо Жоржетте Агютт. Он уже собирался уезжать, несмотря на хороший свет: «Я не знаю, куда поеду, когда покину эту прекрасную страну. Она очень изменилась, в это время года она похожа на сельскую местность в Европе после зимы. Зелень чахлая, как и дома, ни красного, ни красно-коричневого, все уныло и мертво. На многих деревьях совсем нет листьев, долины, холмы землистого цвета, трава кажется мертвой. Нужен долгий период дождей, чтобы вернуть жизнь, придающую Танжеру очарование»[21].
Бури надолго прервали его работу, но едва они стихли, природа предстала обновленной: все вокруг зазеленело, обретя наконец знакомый Матиссу облик. Ему вернулось «очарование», которого, по мнению художника, не хватало до этого. «Мне пришлось снова пережить эти бесконечные ливни, прежде чем я опять открыл для себя весну в Марокко, так очаровавшую меня год назад»[22], – вспоминал он позже. Матисс отменил свое путешествие в Алжир и Тунис и остался в Танжере. Остаток января и февраль оказались для него весьма продуктивными.
В современном искусстве происходили радикальные изменения. В поиске новых форм художники уходили от объемного изображения, находя одновременно более простые и более сложные способы изображения мира. Кубисты делили все их окружающее на геометрические формы. Пикассо и Брак экспериментировали с бумажными коллажами, предлагая иллюзию повседневности на холсте, монтируя вырезки из популярных газет, таких как Le Journal и Le Matin.
Картины Матисса этой зимой также изменились. Изображения становились более плоскими, и если не более символичными, то по крайней мере менее буквальными. Им предшествовало полдюжины важных полотен, много набросков, он был готов к действительно великой картине, которую планировал несколько месяцев. И теперь в новой студии, когда снова установился хороший свет, он наконец смог начать свое грандиозное полотно.