Приехав домой в Исси-ле-Мулино, Матисс распаковал картины, написанные в Марокко, натянул их и вставили в рамы. Часть была развешана на стенах студии, которая занимала угол обширной территории виллы. Цвета так и вибрировали, оттенки, как будто наэлектризованные, перекликались и соревновались с растущими в прекрасно ухоженных садах цветами, которые, казалось, заглядывали в студию через двойные двери и большие стеклянные окна.
После буйной растительности виллы Брукс Матисс нашел свой сад очень tout-á-fait exigu[1], т. е. тесным – однако он доставлял художнику истинное удовольствие. Сиреневая роща, фруктовый сад и тенистое укрытие под сенью высоких деревьев, где семья пила чай за бледно-розовым мраморным столом, – все это, по словам Гертруды Стайн, «Матисс с чувством средним между гордостью и досадой называл его un petit Luxembourg [20]»[2]. Тропинки вились среди яблонь, ореховых и липовых деревьев, лилий, нарциссов, многочисленных видов настурций ярких оттенков желтого и оранжевого, пионов, кустовых роз, папоротника, плюща и многочисленных многолетних растений. Цветы окружали пару декоративных прудов, росли вдоль дорожки из гальки, которая вела от дома к студии. Амели, страстный садовод, посадила цветы для мужа даже вдоль аллеи кипарисовых деревьев, обрезанных в форме пирамид.
«Полюбуйтесь на мой сад, – гордо говорил Матисс посетителю из Дании предыдущим летом. – Кроме Коллиура, это мое любимое место. Разве эта цветочная клумба не прекраснее, чем самый красивый антикварный персидский ковер? Взгляните на цвета, как четко отличаются они друг от друга и как, однако, смешиваются вместе. Посмотрите на этот перепад тонов от самого глубокого темно-синего до этого смелого яркого голубого. Он светлее, но такой же сияющий как само небо, вместе с тем интенсивный и уверенный в своей силе. Или этот цветок кактуса. Он будто из шелка и бархата – видите, как он сияет, напоминая тлеющий уголь на серовато-зеленом фоне, паутину, сплетенную поверх плотного темно-зеленого шелка. Вы когда-нибудь видели такие гигантские фиалки?»[3] Энтузиазм Матисса был заразителен, гордость безмерна, а глубокий интерес к этой теме самый неподдельный. «Весной, когда все это великолепие вырывается из земли и путешествует по садовым дорожкам, оно напоминает богато украшенный поезд, – продолжает он, – я наблюдаю за тем, как длинные, тонкие и бледные ростки вбирают силу из солнца день за днем… Яркость этих цветов не достижима. Временами я подношу цветы прямо к моим картинам – и какими бледными и скучными тогда кажутся все их цвета!»
Цветы были не только личной страстью, но и важным элементом его искусства. «Цветы часто дают мне подсказку о цвете, которая надолго запечатлевается на сетчатке глаза, – объяснял он. – Позже я стою с палитрой в руке перед холстом, только примерно представляю, какой цвет мне следует использовать, и нечто похожее на воспоминание может появиться в моем воображении, прийти на помощь, дать мне подсказку»[4].
И тогда совсем не удивительно, что его первой картиной по возвращению во Францию стал небольшой натюрморт с изображением розовой герани. Цветы помогали ему заземлиться, поэтому он возвращался к ним снова и снова. Растение в горшке с единственным цветком стоит на лавандово-фиолетовом выступе, поддерживаемом двумя другими полками с горшками, кажется в оранжерее сада. Шаг назад от Зоры, сложности и строгости фигуративной живописи. Небольшой цветочный натюрморт помог легче вернуться к работе в студии в Исси.
Прекрасный «Горшок с геранью» (cм. изобр. 19) тем не менее намекает на некоторое разочарование от европейской весны, которое он испытывает по возвращении – сравнительно бледные цвета, пустые глиняные горшки, окружающие его, плесень, покрывающая нижнюю часть горшка. В его палитре присутствуют те же самые пурпурные и зеленые цвета, что он использовал в Марокко, но смешанные в более бледные оттенки.
Матиссу понадобилось некоторое время, чтобы заново привыкнуть[5] к Исси и изменениям в свете – более скучному северному варианту. Хотя и не слишком много времени. Той весной и летом, полный вдохновения, новых идей и энергии после путешествия в Марокко, обновленный, Матисс создал в своей студии несколько своих самых известных работ.
Матисс переехал с семьей в северо-западный пригород Исси-ле-Мулино два с половиной года назад, осенью 1909 года. Расположенный на холме над прибрежными фабриками и дымящими трубами примерно в 6 км от центра Парижа, Исси-ле-Мулино представлял собой в основном жилые районы, но тем не менее все же мало населенные. Из просторной виллы открывались великолепные виды на фермерские поля и леса. Поезд, отходящий от вокзала Монпарнас, останавливался на станции Кламар, а оттуда можно было дойти пешком до виллы за 15 минут.
Вилла выходила на трассу рут де Кламар (ныне это оживленный проспект – Авеню дю Женераль де Голль), и ее легко можно было найти по двум высоким столбам и богато украшенным воротам из кованого железа. Тропинка вела прямо к главному входу. Обвитые плющом колонны подпирали стеклянный навес, что протянулся над шестью ступеньками парадного крыльца. Весь фасад трехэтажного дома украшала деревянная решетка, а крутую крышу мансарды увенчивал высокий флюгер.
«Матисс приехал жить в Исси, потому что считал Париж слишком грязным, – объяснял его внук, ставший в будущем владельцем дома, Клод Дютюи (ныне покойный). – Это был глоток свежего воздуха»[6].
Однако это было как минимум не единственной причиной, объясняющей его переезд. Он также избавлялся от давления Парижа, где кубизм, возникший всего несколько лет назад, усиливал свое влияние на авангард. Другая причина переезда – из практических соображений: ему нужно было место для больших панно, которые ему заказал Сергей Щукин для своего дома.
Именно щедрый заказ Щукина на панно «Танец» и «Музыка» и предстоящий контракт с галереей Бернхейм-Жён в конце концов позволили Матиссу с семьей переехать в такое просторное помещение из их более тесного жилища в «Отель Бирон» на бульвар дез Инвалид. Ранее женский монастырь и школа-интернат при церкви Сакре-Кёр, «Отель Бирон» теперь был поделен на жилые помещения. Его стены стали пристанищем для многих именитых постояльцев, среди которых Огюст Роден, Райнер Мария Рильке, Жан Кокто, Исидора Дункан. После того как в 1909 году отсюда выехали последние обитатели, история этого здания сложилась так, что десятью годами позже оно стало Музеем Родена.
На деньги Щукина Матисс арендовал виллу в Исси. В доме было четыре спальни и достаточно места для него самого, жены и детей. Они заняли и прилегающий участок, вся территория составляла около 4 617 м2, или немного более одного акра. Ателье Матисса находилось на втором участке земли.
Часть гонорара была потрачена на постройку студии, возведенной довольно быстро. В ней имелись железные рамы, и она могла вместить заказанные панно. Квадратная студия 10 на 10 метров со стенами выше 5 метров казалась довольно вместительной. Скошенная остроконечная крыша – короткая сторона из стекла, другая из гофрированного листового железа – давала много воздуха, а панели из елового дерева, прикрепленные к внутренней раме металлических балок, создавали ощущение тепла.
Почти в 40 лет Матисс, наконец, получил студию, созданную в соответствии с его требованиями. Прежде ему приходилось работать в тесноте – мастерскую он обычно устраивал там же, где и жил. Но теперь у него было то, к чему он стремился и в чем нуждался. Размеры студии отражали масштаб и честолюбивый замысел панно, которые Матисс собирался писать по заказу Щукина.
Не такой барахольщик, как Пикассо, тем не менее Матисс окружал себя разного рода предметами. Кроме двух резных кресел, в студии была полка с книгами, высокие напольные часы его деда, а также эклектическая коллекция безделушек. По всей студии, отличавшейся аккуратностью, на множестве столешниц, полок были разложены кусочки керамики, привезенные из Алжира и Испании, плитка из Альгамбры в Гранаде, персидские ковры, скульптурные фигурки с острова Ява (у него они помещались на ладони), простая икона из России, большие ракушки, пепельницы и вырезанные фигуры из дерева, привезенные из Африки к югу от пустыни Сахара (первую он купил в 1906 году, и за два года их у него скопилось 20 штук). В этих предметах художник не только черпал вдохновение, но и зачастую изображал их на своих полотнах.
Однако самым важным предметом для Матисса в этом разнообразии был текстиль. Из дорожного сундука он извлекал отрезы ткани, приобретенные в Танжере.
Он начал, когда был еще бедным студентом-художником в Париже, покупая обрезки в лавках подержанных товаров около Нотр-Дама, и продолжал собирать большую эклектичную коллекцию всю жизнь. Покупал гобелены, куски хлопка с ярким принтом, исламские вышивки, коврики для молитвы из Алжира, отрезы материи на распродажах в конце модного сезона [7] и привозил экзотические одеяния из путешествий. Коллекция постоянно пополнялась и обновлялась.
Полосатые, с цветочными и другими орнаментами, почти всегда яркие, эти куски ткани не только подпитывали его вдохновение, но и появлялись на его картинах в качестве скатертей для натюрмортов и накидок на диванах. Заметнее всего они на заднем фоне его полулежащих одалисок, написанных в 1920 году. Ткани помогают создать иллюзию восточной роскоши, великолепия и визуальной избыточности. Некоторые ткани использовались неоднократно в течение нескольких лет. Любимый отрезок голубой туали[21], который он заметил с верхнего этажа автобуса в 1903 году, вначале появился как обычная скатерть, а затем стал основным мотивом для целой композиции.
Матисс назвал свою коллекцию «ma bibliothèque de travail»[8] (фр. моя рабочая библиотека) и возил ее из студии в студию, даже брал в путешествия. Среди отрезков, засунутых в его багаж для поездки в Танжер, был кусок бледно-розового французского шелка с цветочным рисунком, который занимал центральное место в его картине «Натюрморт с апельсинами» 1912 года.
Ткани буквально вошли в кровь Матисса с тех пор, как целые поколения его семьи зарабатывали себе на жизнь за ткацкими станками. Его любовь к материи уходила корнями в ранее детство и была обусловлена его происхождением – он рос в северной индустриальной зоне французской Фландрии, центре текстильного производства. Боэн-ан-Вермандуа, его родной город, прославился тем, что производил роскошные ткани отличного качества: тюль, тисненый и узорчатый бархат и, наиболее известный, шелк сияющих цветов и с оригинальными рисунками. Они предназначались для парижских домов моды.
В городе не было художественных галерей и музеев[9], совсем немного публичных скульптур, не говоря уже о фресках. Для таких детей, как Матисс, одной из немногих возможностей для подпитки визуального воображения были эти богатые изысканные шелка, которые ткались в десятках ателье в Боэне и округе. Стало ли это насмешкой или своеобразным толчком, но из этого унылого пейзажа, свекольных полей, заводских сточных вод и труб родилось чудесное восхищение красками. Именно поэтому Матисса называют величайшим художником-колористом со времен Делакруа.
Той весной, вернувшись в Исси, он начал работать над новой важной темой – золотые рыбки – одним из элементов, который впоследствии будет часто появляться в его работах. Впервые они оказались изображены на картине (довольно большой) «Les Poissons rouges», или «Красные рыбы» («Золотые рыбки»). Поддерживаемая овалами и кругами композиция вращается вокруг стеклянного аквариума цилиндрической формы, который располагается на мраморном столике в саду. Роскошные герани, орхидеи и настурции в спокойных розовых и лиловых тонах, ярко-зеленая весенняя листва и изогнутый подлокотник стула, все это многообразие предметов окружает высокий кувшин. Спокойствие дня едва нарушается медленным, гипнотическим движением четырех оранжевых рыбок, похожих на драгоценные камни. Идиллическая, поражающая роскошью красок, это одна из наиболее часто печатающихся картин Матисса. Привыкнув видеть ее небольшие репродукции на открытках и магнитах для холодильников, вы невольно поражаетесь ее подлинному размеру (146 на 97 см), когда стоите перед оригиналом на стене художественной галереи в Пушкинском музее в Москве, буквально уставившись в глаза четырем рыбам.
Матисс работал плодотворно, и вместо того, чтобы поехать в Коллиур на Средиземноморское побережье, как зачастую делал летом в прошлые годы, он решил остаться в Исси. Впервые за несколько лет художник не стал уезжать далеко от Парижа в это время года.
Студия в Исси была полна света, но там становилось душно в жару (и совершенно невыносимо на второй неделе мая). Матисс стоял перед мольбертом, одетый в светлую хлопчатобумажную рабочую пижаму. В то время в Париже такая одежда для отдыха считалась экзотикой, а он носил ее, когда рисовал, меняя ее на шерстяную пижаму, когда становилось холодно.
Для Матисса предыдущие весна и лето были очень продуктивны, тогда он написал известные работы, включая особенно роскошный натюрморт «Нарциссы и скатерть в синих и розовых тонах». На ней изображены первоцветы в высокой вазе, стоящей на гобелене ручной работы синего цвета с розовыми узорами, которую художник приобрел в антикварном магазине в Мадриде (полотно приобрели Ив Сен-Лоран и Пьер Берже в 1981 году, а после смерти кутюрье его продали на аукционе Christie’s в 2009 году за более чем 46 миллионов долларов[22], поставив тем самым рекорд суммы, за которую продавались картины Матисса на аукционах). За этой картиной последовали большие знаковые полотна с изображением его рабочего пространства «Мастерская художника» (или «Розовая мастерская») и написанная в несколько другой перспективе и с применением ржаво-красноватых тонов «Красная мастерская».
Теперь с парой собак, сонно лежащих у ног, и мухами, жужжащими вокруг него, он принялся за работу с уверенностью и вновь обретенным вдохновеньем после прошедшей зимы, проведенной им в Танжере. Он написал ряд великолепных картин, на которых запечатлел свое рабочее место.
Матисс закончил два варианта картины «Настурции. Панно “Танец”» с подготовительной версией панно «Танец» на заднем фоне в пространстве высокой студии, изображенной в одной плоскости. Кольцо движения в этом панно противостоит неподвижности растения в круглой красноватой вазе на узкой трехногой подставке. Они совсем не похожи на розовые и красные рисунки студии, сделанные годом ранее, на которых запечатлены более полные виды. Эти картины увеличены, и в них обрезаны два из трех изображенных предметов. Матисс сделал предварительный набросок (известный как «Настурции. Панно “Танец” I») быстро, без исправлений. Вместе с тем он активно работал над окончательной версией («Настурции. Панно “Танец II”»), соскабливая краску и нанося новые слои по мере создания образа. Кружащиеся фигуры его чернового варианта имеют более естественный розовый цвет тела, чем цвет румяного апельсина в его окончательной композиции.
Матисс снова прибег к этой композиционной схеме: близкий ракурс с четкой точкой обзора и обрезанные объекты. Холст был такой же высоты, 192 на 114 cм, картину он назвал «Уголок мастерской». В центре Матисс поместил большую зеленую урну с прорастающим растением. За ней голубой гобелен с узорами, а перед – стул в желто-красную полоску.
Матисс продолжил тему студии, но включил в нее золотых рыбок. В то лето он нарисовал еще три картины с золотыми рыбками, на которых аквариум «двигался» внутри, чтобы стать частью трио предметов в размышлениях Матисса о студии художника и самом акте рисования. Он расположил золотых рыбок на рабочем столе возле вазы с цветами и чувственной искривленной скульптурой лежащей обнаженной женщины. Введение чего-либо живого в натюрморт было необычайно свежим, новаторским приемом. По определению натюрморт включает неживые предметы. Французское обозначение nature morte переводится как «мертвая природа», что является конкретным и буквальным описанием жанра.
Хотя три рисунка студии с золотыми рыбками являются версиями одной и той же темы, вместе с тем каждая из них весьма своеобразна. В картине «Студия с золотыми рыбками» (L’Atelier aux poissons rouges, см. изобр. 11) яркий весенний свет из сада едва пробивается через решетчатое окно с голубыми матовыми стеклами и открытую дверь по контрасту с холодными цветами интерьера. Есть здесь и намек на экзотику: в зеленом халате, накинутом на ширму, и самих рыбках, выполненных в виде подводных штрихов ярко-оранжевого цвета.
На стене студии висит картина «Зора в желтом». В настоящее время цвет халата на Зоре не такой яркий, как в 1912 году, так как один из пигментов желтого поблек[10], делая его более похожим на цвет пшеницы. Но здесь, на заднем плане полотна можно видеть, что он ближе к оригинальному, яркому оттенку желтого.
Компаньоном ему служит холст, написанный в более абстрактной манере, «Красные рыбки и скульптура»[23] – такого же размера, но выполненный в более ярких расплывчатых оттенках голубого и зеленого, холодно-водянистых оттенках.
Окончательную версию картины с золотыми рыбками в студии Матисс написал в саду, в контролируемой и безопасной среде слияния реального и нарисованного. В «Красных рыбках» акцент на трех элементах картины усилен, а цветам придается сжигающая интенсивность: насыщенные оранжевые и голубые, темно-розовые, ослепительный букет цветов, который демонстрирует, как замечательно Матисс использует цвета, чтобы создать определенное настроение.
За время очень продуктивного лета 1912 года Матисс также вернулся к работе над большим полотном «Разговор», которое он начал по крайне мере за три года до этого. На этой картине изображен сам художник с женой. На Амели длинный черный халат, и она величественно восседает в большом кресле, как на престоле. Перед ней стоит художник, напряженный и прямой, и эта поза еще более подчеркивается вертикальными полосками на его пижаме. Амели, у которой голова немного отклонена назад, так, чтобы смотреть ему прямо в лицо, кажется чего-то требует или спрашивает его о чем-то, а возможно, ждет какого-то объяснения. Он же, прямой, как полосы на его одежде, с руками, засунутыми в карманы, не смотрит на нее: то ли не может ответить, то ли полностью погружен в свои мысли. Название, если обратиться к оригиналу, специфично, это не просто разговор, а именно разговор на какую-то тему («La Conversasion»). Картина нарисована в одной плоскости и на лишенном теней фоне в электрических, пурпурно-синих тонах. В центре, разделяя пару, художник поместил открытое окно, которое выходит на прекрасно ухоженный палисадник их виллы в Исси, с подстриженной зеленью и яркими, будто вибрирующими цветами. На железной решетке окна совершенно отчетливо читается слово «non» («нет»). Хотя Матисс часто писал людей, эта картина – редкий пример, где показаны отношения между ними, и одна из немногих, где изображены мужчина и женщина. Это, вероятно, была самая значимая работа, созданная им после возвращения из Танжера.
К заканчивающему работу над «Разговором» Матиссу нагрянул с визитом Сергей Щукин, коллекционер из России и самый важный его клиент. За последние несколько лет Щукин скупил почти все его работы.
С Матиссом он имел более близкие личные отношения, чем с другими художниками и зачастую приходил к нему прямо в студию, чтобы выбрать какое-то полотно. У Матисса это вызывало смешанные чувства. Он любил поворчать, говоря: «Он всегда выбирает самые лучшие»[11].
Этот визит летом ничем не отличался от других, и Щукин выбрал пять полотен, включая четыре самые прекрасные картины, которые художник написал после возвращения из Марокко: «Разговор», «Настурции и “Танец” II», «Уголок мастерской» и «Красные рыбки». Пятая – портрет марокканского юноши, «Марокканец Амидо». Ее запаковали и отправили в Москву вместе с другими полотнами, на которых едва высохла краска.