ГЛАВА 18

АЛИНА

Стоя в полутёмном коридоре, Бальтазар наклонился ко мне и ядовито прошептал:

— Лейлу нужно устранить — женщина с женщиной. Убивай как душе угодно, любимая. А я позабочусь о Малике.

— Всё будет не так просто, — пробормотала я, сверкнув глазами. — Сначала я собираюсь немного с ней поразвлечься. Ты прав — она до тошноты сладкая. Как те конфеты «Сахарная слива» из «Зачарованной кондитерской» на Риджент-стрит. Слишком сладкая. Слишком нежная. Так и просится, чтобы её развратили.

Он заключил меня в объятия и принялся мягко покачивать, почти с любовью.

— Наконец-то я прозрел, — прорычал он. — Теперь я вижу, насколько сильно меня обманывали.

По мне прокатилась волна возбуждения — тёмного, эротического. В голове заплясали картины мести и изысканных мучений. Тело изнывало от желания отпраздновать. Я теснее прижалась к нему, глядя из-под отяжелевших от желания век.

Бальтазар ухмыльнулся, почувствовав перемену.

— Позже, моя сладкая, — сказал он и коснулся губами моей щеки в сводящем с ума целомудренном поцелуе. — Отпразднуем, когда ловушка захлопнется.

— С чего начнём? — спросила я, проводя рукой по выпуклости на его брюках и дразня пальцами.

Он постучал пальцем по губам, притворно нахмурившись в раздумьях.

— Придумал. Возвращайся и продолжай отвлекать их. А я принесу сильное снотворное, которое давно припрятал. Вернусь с шампанским — разумеется, с добавкой. Когда они вдоволь напьются, свалятся как мухи. А потом мы оттащим их в подземелье.

Я злобно рассмеялась.

— Ох, как же это будет восхитительно.

Бальтазар схватил меня и поцеловал — грубо и быстро, — а затем исчез в коридоре, и в его глазах сияло то же предвкушение, что и в моих.

Я поправила платье и с лучезарной улыбкой вернулась в гостиную.

— Прошу прощения за задержку, — непринуждённо произнесла я. — Мы обсуждали, каким напитком лучше отметить начало этого захватывающего нового пути.

Малик и Лейла отстранились друг от друга чуть поспешнее, чем следовало.

— Прошу прощения за… эту демонстрацию чувств, — сказал Малик, и его изумрудные глаза сияли нежностью. — Мы с моей возлюбленной, похоже, просто не способны оторвать друг от друга руки.

Лейла покраснела и отвела взгляд, румянец залил её щёки.

— Глупости, — отмахнулась я. — Настоящую любовь следует прославлять. В эту эпоху слишком большое значение придают скромности и благочестивой сдержанности. Я нахожу подобные правила утомительными. Прошу, садитесь. Бальтазар с минуты на минуту вернётся с бутылкой «Вдовы Клико».

Я театрально вскинула брови.

Лейла просияла и, повернувшись к Малику, сжала его руку.

— Звучит божественно, правда, любимый?

— Без сомнения, — пробормотал он, не сводя с неё глаз.

Боже правый, меня сейчас стошнит.

Я продолжала улыбаться — приторно-сладко и безупречно.

— Если вы двое не перестанете так млеть друг от друга, боюсь, мне не останется ничего другого, кроме как утащить Бальтазара в свои покои и устроить куда более непристойное представление.

Я издала лёгкий, мелодичный смешок — настолько фальшивый, что от него саднило горло. Но они ничего не заметили. Слишком увлечённые друг другом, они словно пара голубков вместе направились к дивану.

В коридоре раздались шаги. Бальтазар вошёл с грацией хищника, неся серебряный поднос. Под люстрой мерцали четыре высоких бокала с бледно-золотистым шампанским. В центре словно трофей возвышалась бутылка — охлаждённая, покрытая каплями конденсата и сама элегантность. В глазах Бальтазара сверкало обещание.

— Our finest Veuve Clicquot (прим. пер. фр. — Наше лучшее «Вдова Клико»), — произнёс он на безупречном французском.

— Bien, bien. Nous sommes honorés (прим. пер. фр. — Прекрасно, прекрасно. Для нас это большая честь), — непринуждённо ответил Малик с таким же безупречным произношением.

Бальтазар отточенным жестом протянул им поднос. Они взяли бокалы, стоявшие ближе всего к их местам, — именно так, как он и задумал.

— Любимая, — произнёс Бальтазар, поворачиваясь ко мне с дьявольским блеском в глазах, — этот тебе.

— Merci, mon amour (прим. пер. фр. — Спасибо. Любовь моя), — промурлыкала я, принимая бокал с кокетливой улыбкой.

Бальтазар взял последний бокал, отставил поднос и поднял шампанское.

— За верный путь, — провозгласил он, — который приведёт нас к кинжалам Солнца и Луны.

— За скорый успех, — подхватил Малик, вновь одарив Лейлу нежным взглядом, после чего поднёс бокал к губам и сделал большой глоток.

И тут он замер.

Его глаза расширились, на лице промелькнула паника.

— Не могу… дышать, — прохрипел он, вцепившись пальцами в воротник.

— Малик? — Рука Лейлы взлетела к груди. — Я… мне дурно.

Она покачнулась. Глаза закатились, конечности начали судорожно дёргаться.

— Блядь, — прохрипел Малик. — Что вы…

Фраза растворилась в воздухе, когда он вслепую потянулся к ней. Тело обмякло и рухнуло ей на колени, слабо содрогаясь в судорогах, пока снадобье брало над ним верх. Он извивался словно умирающая рыба, отчаянно пытаясь сопротивляться.

— Не могу… позволить ему… победить, — выдохнул он с хрипом.

А затем Лейла безвольно рухнула поверх него.

Мы с Бальтазаром переглянулись через всю комнату и расхохотались.

— Какая трата «Вдовы Клико», — с притворной печалью произнесла я, схватив бутылку и отпив прямо из горлышка.

— А по-моему, оно полностью окупилось, — ответил Бальтазар, поднимаясь на ноги. — Пойдём. У нас около часа.

Мы действовали сообща, кряхтя и обливаясь потом, пока тащили безвольное тело Малика по коридору для прислуги и дальше, в старое подземелье под поместьем.

Коридор был безмолвной гробницей, пропитанной плесенью и гнилью. Из каждой камеры веяло разложением, потом, камнем и чем-то ещё более древним и мерзким. Мы бросили тело Малика на покрытый песком и грязью пол тесной камеры, и атмосфера подземелья сомкнулась вокруг нас словно погребальный саван.

Сквозь зарешеченное окно пробивалась лишь тонкая полоска лунного света, прочертившая призрачную линию на полу.

Бальтазар стоял перед железной дверью — древней и тяжёлой. На ней остались шрамы времени — массивные ржавые засовы, резные завитки на петлях и почерневший замок с замочной скважиной, слишком узкой для любого современного ключа. Дверь была выкрашена в глубокий, зловещий красный цвет, а поперёк неё резкими печатными буквами было выведено единственное слово —

НЕПРОЩЁННЫЙ.

Над надписью находилось небольшое застеклённое смотровое окошко, которое можно было открыть или с лязгом захлопнуть, словно забрало палача.

Бальтазар ухмыльнулся, вставляя ключ в замок. Тот с приятным щелчком повернулся. Бальтазар оглянулся на меня и предложил руку.

— Пойдём?

— Пойдём, — ответила я с порочной ухмылкой, просунув ладонь под его локоть.

Вместе мы поднялись по лестнице и вернулись в гостиную, где Лейла всё ещё лежала без сознания, дыша едва заметно, с безвольно раскинувшимися конечностями.

— О-о, — пробормотал Бальтазар, присев рядом с ней. — Она похожа на ангела.

— А по-моему, она похожа на мою следующую несчастную жертву, — сладко произнесла я, хватая её за лодыжки, пока он поднимал её за туловище.

Она оказалась гораздо легче Малика — почти невесомой, словно уже одной ногой стояла в могиле. Нести её было совсем нетрудно.

Камеры едва заметно мерцали защитными чарами, придавая камню потусторонний отблеск. Они располагались по обе стороны длинного узкого коридора. С потолка свисала паутина, покачиваясь на холодном сквозняке, пропитанном вонью плесени, мокрого камня и гнили. В дальнем конце горел одинокий фонарь, его угасающее пламя давало ровно столько света, чтобы различить крыс, шмыгающих вдоль стен.

Мы бросили Лейлу в камеру напротив Малика и встали плечом к плечу, вглядываясь в полумрак.

Два врага, безмолвно закованных в цепи, словно подарки, перевязанные железом.

Я переплела пальцы с пальцами Бальтазара.

— Это, — прошептала я, задыхаясь от предвкушения, — будет так весело.

Его взгляд медленно скользнул по мне, веки отяжелели, глаза потемнели от желания.

— Я мог бы трахнуть тебя прямо здесь. Разве это не было бы восхитительно? — пробормотал он. — Чтобы, едва очнувшись, она застала нас за этим развратом?

Его пальцы пробежали по моему горлу, словно паук, плетущий паутину. Я вздрогнула.

— Лучше не придумаешь, — ухмыльнулась я, но тут краем глаза заметила какое-то движение.

В тени сидела серая крыса и смотрела на меня. Её красные глаза мерцали словно угли, не мигая. В груди скрутилось отвращение.

— Но я предпочла бы место почище, — фыркнула я. — У меня всё-таки есть стандарты.

Бальтазар рассмеялся и шутливо поклонился, одной рукой указывая на коридор. — В таком случае, любимая, прошу, веди.

— Благодарю, дорогой, — непринуждённо ответила я. Поворачиваясь, чтобы уйти, я напоследок бросила на Лейлу презрительную ухмылку.

— До скорого.

Первым делом я привязала Лейлу к толстому деревянному столбу в её камере, так туго стянув запястья и лодыжки, что она едва могла пошевелиться. Сбежать было невозможно. Несколько дней я подвергала её всем пыткам, какие только могла придумать, — плети со свистом рассекали воздух, раскалённые клейма шипели, соприкасаясь с плотью. Её крики отражались от сырых мрачных стен, складываясь в симфонию боли и отчаяния.

Но этого было недостаточно.

Её страдания не приносили мне того удовлетворения, на которое я рассчитывала. Мне была нужна не только её боль — я хотела пожрать её душу, распутать её разум нить за нитью.

Поэтому я сменила тактику.

Я нашёптывала ей на ухо ложь — что Малик бросил её, что никто за ней не придёт и что охрана снаружи никогда не позволит ей выйти на свободу, хотя никакой охраны у нас не было. Ей об этом знать не требовалось. Я подбрасывала ей жалкие крохи надежды, говорила, что, если она будет хорошей и послушной, её, возможно, отпустят… только для того, чтобы мгновение спустя с ледяной жестокостью отнять эту надежду.

Я чувствовала, как её решимость начинает слабеть. Непокорность слегка пошатнулась, но она по-прежнему отказывалась умолять. Не просила пощады. Не дала мне ничего — ни единого секрета о кинжалах. И от этого раздражала ещё сильнее.

После нескольких дней бесплодных пыток мы с Бальтазаром оказались в гостиной, оба измученные до предела каждый своим пленником.

— Как Малик? — спросила я, развалившись на бархатном диване и покачивая вино в бокале.

— Бесполезная трата времени, — прорычал Бальтазар, раздражённо отмахнувшись с горькой усмешкой. — Он не ломается. Но я ещё не закончил. У меня есть связи — люди, которые готовят снадобья, способные ослабить волю, заставить душу молить о смерти, лишь бы спастись от безумия. Я подумывал обратиться к ним.

Я выпрямилась, заинтересовавшись.

— Или, — произнесла я, — мы пойдём другим путём. Когда-то я знала одного мужчину — Рауля Косту. Итальянского аптекаря из далёкого прошлого. Его семья поколениями совершенствовала искусство создания ядов. Не просто тех, что убивают, — они создают вещества, способные расплавить разум, обнажить воспоминания, истерзать душу. Если я отправлюсь во времени в эпоху Рауля, то смогу вернуться с чем-нибудь… изысканным.

Лицо Бальтазара побагровело от ярости.

— Нет! — взревел он, и его голос раскатом грома прокатился по каменной комнате, отразился от стен и поглотил тишину. — Я знаю Косту. Он грёбаный Охотник за временем. Я запрещаю. Ты никуда не пойдёшь.

Он медленно и угрожающе двинулся ко мне — его громадная фигура отбрасывала на меня длинную тень, словно разгневанный бог готовился нанести удар.

— Все вокруг только и делают, что шепчутся об этих Охотниках за временем, — огрызнулась я, топнув ногой. — Кто они, блядь, такие и почему все до усрачки их боятся?

— Они представляют для тебя угрозу, Алина, — сказал он. — Они убьют тебя, как только узнают, кто ты. Ты Рождённая временем. В их глазах этого достаточно, чтобы сделать тебя мишенью.

Я не мигая уставилась на него.

— Но почему ты их боишься, Бальтазар?

Его глаза сузились до щёлок.

— Просто, блядь, дай мне самому разобраться с моими людьми, — прорычал он. — С Маликом я разберусь по-своему.

Сердце бешено колотилось в груди, напряжение между нами стало густым и удушающим. Кожа покрылась испариной, но я отказывалась отступать. Вместо этого я плавно приблизилась к нему, покачивая бёдрами и скрывая раздражение за соблазнительностью.

— Бальтазар, дорогой мой… — промурлыкала я медовым голосом, скользя ладонями по его груди и любовно обводя пальцами рельеф мышц. Руки опустились ниже, дразня край пояса его брюк, задерживаясь там, где уже чувствовались жар и желание.

Он зарычал, оттолкнул мои руки и развернулся, собираясь уйти.

— Послушай, — огрызнулась я, схватив его за руку. — Твои пытки не работают. Малик не ломается. Яд, которым ты его травишь, слишком слабый. А яд Косты — смертельный, не оставляет следов, разрушает изнутри. Это единственное, что может сработать.

Бальтазар обернулся с диким оскалом.

— Даже не смей пытаться меня превзойти, — прошипел он, и в его глазах полыхало предостережение. — Я сам с этим разберусь. А ты просто продолжай пытать Лейлу.

Его глаза пылали яростью, когда он оттолкнул меня в сторону и стремительно направился в подземелье.

Через несколько мгновений он, тяжело топая, вернулся наверх, его лицо превратилось в маску едва сдерживаемой ярости.

— Малик не ослабел. Ни капли, — прошипел Бальтазар. — Он слишком силён.

— Потому что твой яд — жалкое дерьмо, — огрызнулась я. — Он и близко недостаточно сильный.

Мы сорвались на крик, швыряя друг в друга накопившиеся претензии словно оружие. Воздух между нами трещал от ярости.

— Тогда сам отправляйся к Раулю! — закричала я. — Сам добудь яд!

Лицо Бальтазара побагровело. Он взревел так оглушительно, что рёв громом прокатился по подземелью, словно собираясь расколоть каменные стены.

— Нет! — проревел он, с такой силой ударив кулаком в стену, что по камню поползли трещины. — Ты останешься здесь. Я найду яд в другом месте.

Несколько дней мы подвергали Малика и Лейлу самым страшным мучениям, какие только мог породить наш разум, но они всё равно держались. Что бы мы ни делали — как бы ни изощрялись с их болью, — они не ломались. Казалось, их связывала безмолвная клятва, невысказанная и нерушимая, даже когда они сидели запертыми в разных камерах, не имея возможности ни видеть, ни слышать друг друга.

Кипевшая во мне ярость стала невыносимой. Мне нужны были клинки. Я должна была заполучить их. Одна лишь мысль о том, что Лейла выживет, что Малик продолжит бросать нам вызов, пробуждала в моей крови нечто чудовищное.

Бальтазар прошёл мимо меня, крепко сжимая рукоять клинка.

— Я отправляюсь за кинжалами Солнца и Луны, — произнёс он холодным, не терпящим возражений голосом.

Я стиснула кулаки.

— Тогда я иду с тобой!

Мой голос эхом разнёсся по каменной комнате, резко бросая вызов его приказу. Но Бальтазар даже не дрогнул.

— Ты останешься здесь, — произнёс он со сталью во взгляде. — Присмотри за пленниками.

И вот так просто он запер меня в моей комнате.

В ночь полнолуния.

Одну.

В ярости.

Я кричала, пока не сорвала голос.

Я была вне себя от бешенства.

Спустя несколько часов мне наконец удалось вскрыть замок на двери спальни. Я вылетела в коридор, кожа пылала от ярости, сердце бешено колотилось в предвкушении мести. От одной мысли о том, что будет дальше, дыхание участилось — каждый крик, который я вырву из глотки Лейлы, будет звучать словно гимн. Каждый следующий удар окажется страшнее предыдущего.

Мой смех отскакивал от каменных стен, когда я со скрипом распахнула тяжёлую дверь её камеры. Она лежала там, грязная и дрожащая, с широко распахнутыми от ужаса глазами.

Я оскалилась.

— Он тебя слышит, знаешь ли. Малик слышит каждый твой крик — и всё равно не приходит. Теперь ты наконец понимаешь почему?

— Он любит меня, — всхлипнула Лейла. — Малик любит меня всем сердцем!

— Что ж, полагаю, от этого всё становится ещё трагичнее.

Время тянулось словно капающий яд. Бальтазар не возвращался. И с каждым часом его отсутствие давило всё сильнее. Я становилась всё жестче. Терзала душу Лейлы. Но эта сука отказывалась ломаться.

И тогда я решилась.

Как только полная луна залила поместье серебром, я исчезла — сквозь время, сквозь ярость, сквозь ночь.

Я вернусь именно с тем, что нам нужно.

Когда Бальтазар вернётся, его будут ждать ответы.

И два трупа.

Хмель от собственной силы был опьяняющим.

Я взбежала по ступеням поместья Рауля Косты и постучала костяшками пальцев в дверь. Та со скрипом распахнулась.

Глаза Рауля расширились, когда он увидел меня.

— Алина!

Не успела я возразить, как он заключил меня в объятия. Время лишь сделало его ещё более опасно красивым — точёное лицо обрамлял золотистый свет, сильное тело казалось таким знакомым.

— Где ты была? — потребовал он ответа, прищурившись. — Ты исчезла после того, как твою семью вырезали.

Я опустила взгляд, придав голосу ровно столько кротости, сколько требовалось.

— Мне пришлось исчезнуть. Чтобы выжить. Я горевала… пряталась. Но теперь ты мне нужен.

Его пальцы крепче сжали мои руки, словно он хотел защитить меня.

— Ты знаешь, что я сделаю для тебя всё. — Он обхватил моё лицо ладонями, пристально вглядываясь мне в глаза. — Скажи, что тебе нужно.

Сердце грохотало в груди.

— Я в опасности, Рауль. Настоящей опасности. Бальтазар и Малик — они собираются меня убить. Мне нужен твой самый сильный яд. Я должна уничтожить их прежде, чем они уничтожат меня.

При упоминании имени Бальтазара Рауль мгновенно переменился. Его лицо застыло. Кровь отхлынула от щёк.

— Значит, это правда, — прошептал он, отступая назад. — Ты была с ним заодно. Я слышал слухи… что вы с лордом Бальтазаром любовники. И теперь ты приползла ко мне за помощью?

Он отвернулся от меня, его голос был холоден как сталь.

— Боюсь, я ничем не могу тебе помочь.

Меня охватила паника. Я бросилась вперёд и в отчаянии схватила его за руку.

— Рауль, пожалуйста! — воскликнула я, заставив глаза наполниться слезами. — Ты единственный, кто может мне помочь. Я умоляю тебя!

Он с отвращением посмотрел на мою руку, лежавшую на его предплечье, словно я заразила его какой-то болезнью.

— Отпусти меня, ведьма. Если в этом замешан Бальтазар, тебе нужен не аптекарь. Тебе нужен священник.

— Тогда кто? — прошептала я, задыхаясь. — Кто может мне помочь?

Он впился в меня подозрительным взглядом.

— Возможно, священник. Кто-нибудь, кто сможет тебя очистить. Потому что, Алина, ты заключила сделку с самим Дьяволом.

Отчаяние вспыхнуло во мне словно лесной пожар. Я опустилась на колени и дрожащими руками вцепилась в голенища сапог Рауля.

— Ты не понимаешь, — выдохнула я. — Жизнь с Бальтазаром — это мучение. Я притворяюсь, что люблю его, только чтобы выжить. Он чудовище, Рауль. Он душит меня. А теперь ещё и Малик — ещё одно порождение тьмы — хочет завладеть мной. Я больше не могу. Мне нужна свобода. Пожалуйста… пожалуйста, сжалься надо мной.

На мгновение Рауль застыл. Затем в его глазах промелькнуло что-то — нечто куда более тёмное, чем жалость или сострадание.

— Алина, — прорычал он, с такой силой схватив меня за руку, что я вскрикнула от боли. — Прекрати это безумие. — Он рывком поднял меня на ноги, и я пошатнулась, едва удержав равновесие.

Не успела я возразить, как он заключил меня в удушающие объятия, его горячее дыхание коснулось моего уха.

— Ну-ну, — проворковал он с пугающей нежностью. — Прости, что сомневался в тебе. Теперь я вижу — ты живёшь в аду.

Он отстранился и улыбнулся, в его глазах блеснул холодный расчёт.

— Ты пришла к нужному человеку. Я состою в тайном ордене — Охотниках за временем. Мы существуем для того, чтобы уничтожать тьму. Убивать Рождённых временем. И у меня есть именно то, что тебе нужно, чтобы ослабить их обоих.

Облегчение внутри меня столкнулось с тревогой. Его щедрость казалась слишком удобной. Слишком простой.

— Ты… ты правда поможешь? — прошептала я, всматриваясь в его лицо.

— О да, — произнёс он, сверкнув зубами. — Но за это придётся заплатить.

— Всё, что захочешь, — поспешно ответила я, слова сорвались с губ словно спасательный круг. — Только назови цену.

Рауль мрачно усмехнулся.

— Осторожнее с обещаниями. Я намерен получить своё.

Я замешкалась. Угроза Бальтазара грохотала в ушах словно военный барабан: «Если ты когда-нибудь раздвинешь ноги перед другим мужчиной, я тебя убью».

Но потом я вспомнила блеск в глазах Бальтазара, когда он запер меня в той богом забытой комнате и отправился один чёрт знает куда.

Попробуй, милорд, подумала я. Попробуй меня убить.

— Если тебе нужен секс, — прошептала я, делая шаг ближе, — я тебя удовлетворю.

Глаза Рауля потемнели — не от желания, а от чего-то более холодного, острого.

— Не льсти себе, — презрительно произнёс он. — У меня есть жена. Шестнадцатилетний сын. Каким уважаемым человеком я буду, если предам их ради шлюхи из теней?

Я замерла, а затем начала медленно обходить его по кругу, ступая по-кошачьи. Опасно.

— Ты, мой сладкий, — промурлыкала я, — никогда даже близко не был уважаемым человеком. Во всяком случае, насколько я помню.

Я провела рукой по передней части его брюк, с удовольствием обнаружив там твёрдый жар.

— Или это всего лишь раскалённое железо, — прошептала я, — которое кузнец оставил тебе на хранение?

Он схватил меня за запястье, останавливая мою руку, — но не раньше, чем из его груди вырвался низкий хриплый смех.

— Какое порочное заклятие ты плетёшь, моя ядовитая змея.

— Позволь мне продолжить, — пробормотала я, — и ты забудешь, что вообще когда-либо во мне сомневался.

Украдкой оглянувшись через плечо, Рауль потащил меня в амбар.

Стоило моей спине коснуться сена, как нахлынул поток непрошеных воспоминаний — тех, что я похоронила глубоко внутри. Но я тут же оборвала их и дала Раулю то, чего он хотел. Дала больше, чем он заслуживал. Потому что дело было не в удовольствии, а во власти. В цели. В выживании.

Когда всё закончилось, Рауль отстранился и с механической точностью привёл одежду в порядок.

— Ты останешься здесь, — прошипел он, избегая моего взгляда. — Я уйду первым. Не позволю сплетникам нарушить мой покой. Через тридцать минут приходи к задней двери.

— Но… — начала я, уже ощущая на языке горький привкус сожаления. Он обращался со мной как с обычной шлюхой.

Он заставил меня замолчать поцелуем — глубоким, собственническим, окончательным, — а затем, не сказав больше ни слова, исчез за дверями амбара.

Я ещё некоторое время оставалась там, вытаскивая сено из волос и проклиная все решения, которые снова привели меня к Раулю Косте.

Почти час спустя я неспешно подошла к парадной двери и ударила железным кольцом, зажатым в пасти льва. По дому прокатился низкий, гулкий стук.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Рауль с застывшим, словно высеченным из камня лицом.

— Я сказал через тридцать минут, — прошипел он. — И через заднюю дверь.

— У меня нет часов, — сладко произнесла я, хлопая ресницами. — А после того, что было раньше, я пребывала в таком дурмане… что не совсем запомнила твои указания.

Я приторно улыбнулась. Пусть кривится сколько угодно — он трахал меня точно так же, как когда-то. Дико. Ненасытно.

— Алина, я… — начал он, но из глубины дома донёсся женский голос.

— Рауль? Ты не мог бы подойти сюда на минутку?

Он весь напрягся.

— Сейчас подойду, дорогая, — крикнул он через плечо. Затем с силой вытолкнул меня наружу и захлопнул за нами дверь. Его пальцы стиснули мою руку.

— Перестань меня хватать! — огрызнулась я, вырывая руку.

— Из-за тебя меня убьют, — прошипел он.

— Надо было думать об этом раньше, прежде чем засовывать в меня свой член в нескольких метрах от своего уютного семейного гнёздышка, — процедила я, оскалившись.

Он тихо зарычал и рывком распахнул дверь одной из хозяйственных построек. Внутри тянулись ряды полок, заставленных аккуратно подписанными банками, и стекло тускло поблёскивало словно драгоценные камни.

— Ничего не трогай, — рявкнул он, проходя мимо меня. — Большая часть этого убьёт тебя, даже если ты просто вздохнёшь рядом.

Я отдёрнула руку за мгновение до того, как она коснулась одной из банок.

Рауль подошёл к полке, взял тёмную бутылку и протёр её этикетку хлопковой тряпицей.

— Да, — пробормотал он. Его лицо помрачнело. — Вот эта.

Он протянул мне бутылку, но не выпустил её из рук.

— Откроешь её — и первой умрёшь сама. Держи запечатанной до тех пор, пока не будешь готова использовать.

Я нахмурилась.

— И как мне её использовать, не умерев?

Он несколько мгновений изучал меня.

— Ты собираешься поместить её внутрь камеры?

Я кивнула.

— Там есть щель или какое-нибудь отверстие, через которое её можно просунуть?

Я снова кивнула.

— Тогда надень перчатки. Просунь её внутрь. Не вдыхай. Не допускай попадания на кожу. Как только она окажется внутри, полностью запечатай камеру — и оставь перчатки там же. Пары сделают всё остальное. Быстро. Безболезненно. Окончательно.

По позвоночнику пробежала восхитительная дрожь.

Бальтазар будет в восторге. Стоит ему лишь убедиться, насколько действенен этот яд, и вся его ярость рассеется словно туман под лучами восходящего солнца.

Рауль передал мне бутылку, теперь тщательно завёрнутую в ткань. Его взгляд пылал — голодный и бесстыдный.

— Ещё разок трахнемся перед твоим уходом? — спросил он низким, порочным голосом.

Между бёдер запульсировал жар. Я осторожно поставила бутылку обратно на полку, стараясь не потревожить смертоносное содержимое.

— Только не здесь. В окружении ядов?

Он ухмыльнулся.

— У меня сзади есть кабинет. Там я храню свои рисунки.

Он провёл меня мимо рядов смертоносных смесей в полутёмную комнату. Без предисловий. Без притворства. Он с жестокой грацией вошёл в меня у стены, одной рукой зажав мне рот, чтобы заглушить крики. Всё было грубо, быстро, грязно и закончилось слишком скоро.

Кончив, он с невозмутимым видом убрал член обратно в брюки, а затем подошёл к столу, на котором были аккуратно разложены рисунки.

— Дорогу обратно найдёшь сама, — произнёс он, даже не взглянув на меня, и взял один из рисунков. — Не трогай ничего, кроме бутылки, которую я тебе дал. Последствия тебе не понравятся.

Я презрительно усмехнулась.

— Где я могу остановиться, пока не буду готова вернуться к Бальтазару?

Я говорила беззаботно, ничем не выдавая ни своей способности путешествовать во времени, ни того, где на самом деле моё место.

Губы Рауля растянулись в понимающей ухмылке.

— Значит ли это, что мне, возможно, ещё раз удастся отведать сладкого?

— Посмотрим, — ответила я, ненавидя себя за то, как легко рядом с ним рушилась моя решимость.

Рауль низко, довольно рассмеялся.

— Сразу за городом есть постоялый двор. Им управляет старуха, которая не суёт нос в чужие дела. Скажи, что тебя прислал я, — она возьмёт по справедливой цене. — Он помолчал и подмигнул. — И оставь дверь незапертой. Никогда не знаешь, кто может заглянуть в гости.

Мой взгляд опустился к его члену, который всё ещё шевелился под бриджами. Я покойница — вот кто я, раз вообще допускаю мысль снова с ним связаться. Но чем ещё мне было заниматься до следующего полнолуния? Я не могла рисковать и показываться в городе. Люди слишком многое помнили. Слишком мало говорили. И слишком плохо притворялись.

Так я и просидела взаперти в этой скромной комнатке почти месяц. Обстановка была простой, но уютной — односпальная кровать с толстым стёганым одеялом, небольшой письменный стол и несколько деревянных стульев вокруг низкого столика. На стене висела большая картина с изображением гор, а по ночам в маленьком очаге мерцал тёплый огонь. Это была сказочная тюрьма, тихая и оторванная от всего мира, — временный сон.

Каждое утро старуха оставляла у моей двери поднос с едой. Каждую ночь я ждала. И когда приходил Рауль, мы трахались словно дикие звери — грубо, задыхаясь, ненасытно. Потом он исчезал до рассвета, а я чувствовала себя желанной, присвоенной.

Но его визиты прекратились. Проходили дни. Потом миновала неделя. Я всё более исступлённо мерила комнату шагами, а когда наконец взошла полная луна, сбежала, не заплатив старухе. Пусть требует свои деньги с Рауля — у него их достаточно. И после его внезапного исчезновения я хотя бы не вернусь домой, пропахнув семенем другого мужчины.

Не то чтобы это имело какое-то значение.

Когда я появилась в залитом лунным светом дворе поместья Бальтазара, сердце грохотало у меня в горле словно конские копыта. Прижав к груди бутылку с ядом, я подошла к двери и осторожно её открыла.

Я не успела даже вдохнуть, как из глубины дома донёсся оглушительный рёв.

— Где ты была, сука? — Голос Бальтазара хлестнул словно плеть.