ГЛАВА 14

АЛИНА

Сердце бешено колотилось, пока за дверью борделя раздавались тяжёлые шаги. Тридцать ночей я ждала — и каждая была одинокой, каждая мучительнее предыдущей. Бальтазар наконец пришёл.

Я скользнула на колени мужчины, с которым забавлялась последний час, — Оуэн или как-то так. Его руки были тёплыми на моих бёдрах, но я жаждала вовсе не его прикосновений.

Дверь таверны с грохотом распахнулась.

Бальтазар заполнил собой дверной проём, словно буря, обретшая плоть. Пальто развевалось у него за спиной, а глаза пылали двумя углями ярости и жара. Каждый мускул его тела был напряжён, словно у хищника, готового убить. Стоило ему войти, как воздух сгустился, и я едва могла дышать.

Кожу обдало жаром. Бёдра непроизвольно сжались. Рука Оуэна скользнула по моей талии, и я наклонилась, чтобы поцеловать его, — не потому, что хотела его, а потому, что мне нужно было, чтобы Бальтазар это увидел. Чтобы горел.

Наши губы встретились, но я видела только Бальтазара. Хотела только Бальтазара.

И тогда он двинулся.

Он ринулся ко мне, словно сорвавшийся с цепи зверь, стиснув челюсти и раздувая ноздри. Я не успела и глазом моргнуть, как его ладонь сомкнулась на моём горле — не слишком сильно, лишь настолько, чтобы заявить свои права. От его прикосновения жар мгновенно хлынул прямо между ног.

— Думаешь, можешь вот так со мной играть? — прорычал он низким, смертоносным голосом. Его член распирал брюки — толстый и готовый.

Я улыбнулась сквозь удушливую волну желания. Он попался. Наконец-то.

— Я не впускала в себя ни одного мужчину, кроме тебя, — прошептала я, проводя губами по костяшкам его пальцев. — Никто не прикасался к тому, что принадлежит тебе.

Его хватка усилилась, а другая рука сжала мои волосы в кулак.

— И ты смеешь дразнить меня этим жалким ничтожеством?

А затем он толкнул меня так, что я растянулась на полу, и, прежде чем я успела подняться на ноги, развернулся, схватил Оуэна за ворот и вздёрнул его вверх, словно тряпичную куклу.

Оуэн захныкал в руках Бальтазара, по его бледным щекам потекли слёзы.

— Пожалуйста… я не знал… пожалуйста, не делайте мне больно. Я не знал, что она занята.

Занята.

Бальтазар издал рык, больше похожий на звериный, чем на человеческий. В тусклом свете блеснул его кинжал — и в следующее мгновение глубоко вошёл в горло Оуэна. Кровь брызнула, словно вино, тёплая и яркая, заливая пол кровавым подношением. Он один раз захрипел, а затем рухнул бесформенной, подёргивающейся грудой.

Раздались крики. Проститутки бросились врассыпную. Посетители в панике ринулись прочь.

Но я осталась стоять на месте — сердце бешено колотилось, дыхание перехватывало — не от страха, а от эйфории. Мой монстр пришёл за мной. Моя прекрасная, жестокая любовь нашла меня. И теперь, с кровью на полу и яростью в его глазах, мы были равны.

Бальтазар стоял посреди комнаты, словно низвергнутый бог, — самообладание разбито вдребезги, ярость обнажена. Его грудь тяжело вздымалась. Руки дрожали. А глаза — обычно такие проницательные и расчётливые — теперь были дикими, измученными и прекрасными.

Я двинулась к нему — босая и бесстыдная. Осмелевшая. Изголодавшаяся.

— Я тебя не боюсь, — сказала я, сокращая расстояние между нами. — Я знаю, кто ты. Знаю, что ты можешь прикончить меня одним словом. И всё равно поползу к тебе. — Я провела пальцами по его скользкой от крови руке, ощущая дрожь, пробегающую по его телу. — Ты мой монстр, Бальтазар. И я люблю каждую твою сломанную, дикую частичку.

Он смотрел на меня так, словно я только что расколола мир надвое.

А затем с гортанным звуком, вырвавшимся из глубины его горла, он схватил меня — яростно, отчаянно — и притянул к себе. Его лоб с силой прижался к моему, и какое-то мгновение мы просто дышали, пока вокруг рушился мир. Его запах — железо, кожа, ярость — окутал меня, словно наркотик.

— Тебе не следует меня любить, — хрипло выдохнул он сорванным голосом. — Тебе следует бежать.

— Я не хочу безопасности, — прошептала я. — Я хочу тебя.

И тогда он поцеловал меня — не нежно, не ласково, а так, словно ему нужно было сожрать меня, чтобы выжить. Его пальцы запутались в моих волосах и резко дёрнули, губы терзали мои — властно, собственнически. Я застонала ему в рот, упиваясь этим хаосом. С его кинжала всё ещё капала кровь. Я стиснула бёдра.

Когда он наконец отстранился, его пальцы скользнули по моей щеке почти благоговейно. В этом прикосновении было что-то поклоняющееся, сломленное и принадлежащее мне.

— Спасибо, — прошептал он едва слышно.

Я улыбнулась, наклонилась ближе и провела языком по острой линии его челюсти, ощущая вкус крови, соли и всего его хаоса. Напряжение, прежде искрившее между нами, словно оголённый провод, смягчилось, превратившись во что-то более глубокое. Магнетическое. Мы больше не были двумя отдельными душами. Мы стали частями одного общего голода, сталкивающимися, словно звёзды, связанными в танце, который мог закончиться лишь гибелью — или вечностью.

Но покой никогда не принадлежал нам надолго.

По воздуху прокатилась дрожь, густая от дурного предчувствия. Ладонь Бальтазара стиснула мою челюсть и резко притянула меня вперёд. Его рот обрушился на мой с жестокой силой — в поцелуе были лишь зубы и ярость, а горячее дыхание обжигало мои губы. Я обвилась вокруг него, прижимаясь к его твёрдому телу и изнывая от желания получить больше — получить его целиком.

И тут половина его тела начала меняться.

Я ахнула и отшатнулась, когда его кожа лопнула, словно перезрелый плод, расходясь рваными линиями по рукам и груди. Под ней его тело искажалось — блестели кости, сухожилия натягивались поверх мышц, а само превращение было одновременно гротескным и божественным. Вены пульсировали, словно реки крови. Его глаза, ещё недавно тёмные, теперь пылали адским светом, а в ухмылке обнажились острые, словно бритвы, зубы — чудовищные и в то же время возбуждающие.

Из ран на его теле выползали личинки, словно какая-то древняя скверна вновь зарождалась под кожей. Из его горла вырвался гортанный вопль — наполовину агония, наполовину глас божества, — от которого земля задрожала у меня под ногами. И всё же я хотела его.

Всё ещё любила его.

Сердце громыхало в груди, пока я смотрела на него — обнажённого, ужасающего и прекрасного в своём гротескном великолепии. Я шагнула вперёд — задыхаясь, бросая ему вызов.

— Я люблю тебя, лорд Бальтазар! — выкрикнула я, и голос мой был хриплым от похоти и безумия. — Всем своим порочным, разбитым сердцем.

В его глазах мелькнуло что-то человеческое — что-то давно утраченное.

— Как ты можешь такое говорить?! — взревел он, ударяя кулаками по окровавленной груди. Кровь и ошмётки плоти брызнули на половицы, пятная комнату смертью и преданностью. — Посмотри на меня!

— Я смотрю, — прошептала я, когда жар его дыхания опалил мою кожу. Я выгнулась назад, по позвоночнику стекал пот, а соски затвердели от внезапно нахлынувшего жара.

Я прикрыла лицо от обжигающего дыхания, словно от раскалённой печи, но не отвернулась.

— Я хочу, чтобы мир погрузился во тьму, — пробормотала я, дрожа от желания и отчаяния. — Потому что во тьме нам не придётся притворяться, будто мы не монстры. Мы могли бы править всем этим… вместе.

Воздух между нами пульсировал — густой от желания, от чего-то электрического и нечестивого. Наши взгляды сцепились в пожирающем танце, а под кожей укоренилось напряжение, похожее на молнию. Пути назад больше не было. Что бы ни ждало нас впереди, во тьме — боль, наслаждение, погибель, — мы встретим это вместе.

В таверне воняло дымом, выдохшимся алкоголем и сексом. Запах въелся в потрёпанные деревянные стены, словно пот в кожу. От него скрутило желудок, но внутри меня разгорался совсем другой огонь. Я чувствовала, как его взгляд прожигает мою спину, с мрачным собственничеством обводя каждый изгиб тела. Я не оборачивалась. Пока нет.

А когда наконец повернулась, встретила его взгляд с пылающим вызовом.

— Нам нравится, когда люди страдают, — сказала я голосом, бархатным от похоти и искренности. — И мне нравится, что теперь нам не нужно притворяться, будто это не так. Я хочу мир, созданный по нашему образу и подобию, — беспощадный и прекрасный.

Глаза Бальтазара сияли — один пылал, словно звезда, другой был порталом в сам ад.

— Где ты была всю мою жизнь? — пробормотал он. — Все остальные всегда хотели меня укротить. Завоевать мою любовь. Но ты… — Он шагнул ближе — благоговейный и опасный. — Ты хочешь быть со мной. Хочешь править вместе со мной.

Жар вспыхнул в груди, растекаясь ниже. Во мне больше не осталось страха — только огонь. Я шагнула вперёд, не отводя взгляда. Он улыбнулся. Такой улыбкой, которая обещала погибель. Улыбкой, говорившей, что он будет одновременно боготворить и уничтожать меня.

А затем он прошипел шелковистым голосом:

— Идём. Я должен заявить на тебя свои права… как на ту тьму, которой ты являешься.

Ступени скрипели под нашими ногами, и каждый стон дерева отдавался предвкушением. Воздух становился всё гуще от запаха мускуса и застарелого секса, раздувая пламя, разгоравшееся внутри меня. Пульс участился. Бёдра сжались.

Добравшись до верхней площадки, он ударом ноги распахнул дверь спальни. Комната была тусклой и убогой, кровать не заправлена, простыни испачканы следами прошлых грехов. Прежде чем я успела что-либо сказать, Бальтазар подхватил меня на руки, словно бог, забирающий своё подношение. Он бросил меня на матрас, и я погрузилась в его грубую поверхность, задыхаясь и изнывая от желания.

Он стоял у края кровати, нависая надо мной.

Наполовину человек. Наполовину кошмар.

Одна половина его тела была сплошь рельефными мышцами и натянутыми сухожилиями — прекрасная, смертоносная. Другая выглядела гротескно — местами содранная плоть обнажала подрагивающие вены и кости, пульсирующие древней силой. Один глаз мерцал ледяным голодом, другой сиял чем-то более мрачным, чем сама смерть.

Я должна была испугаться.

Вместо этого я истекала от желания.

Он смотрел на меня сверху вниз, словно король, обозревающий алтарь, на котором ему поклонялись. На окровавленных губах играла порочная ухмылка.

— Моя порочная искусительница, — произнёс он низким, интимным голосом, словно тайна, скользнувшая по атласу. — Я хочу заставить тебя кричать до тех пор, пока сами боги не отвернутся.

Он заполз на меня, словно бог, выкованный из кошмаров и желания, — воплощённая мощь, мышцы напряжены, как у хищника, каждый дюйм тела вибрирует от неземной энергии. Его кожа едва заметно мерцала, словно светилась изнутри, источая тёмную, соблазнительную силу, которая окутывала меня подобно заклятию, от которого мне никогда не освободиться.

Меня неудержимо тянуло к нему, и я не могла сопротивляться. Уверенность исходила от каждого его движения — выверенного, властного, порочного. Он не просто хотел меня. Он намеревался поглотить меня целиком.

Он скользнул рядом, прижавшись ко мне своим огромным телом. От его кожи исходил жар, и там, где наши тела соприкасались, я вспыхивала. Его губы коснулись моих — мягко, дразняще, почти благоговейно, — а затем завладели ими с обжигающей страстью. Я таяла под ним, все мысли исчезали одна за другой, пока не осталось ничего, кроме этого — его, меня и голода между нами.

Я дрожала — отчасти от страха, отчасти от заворожённости, — но отказывалась съёживаться перед ним. Я хотела его. Хотела его погибели, его огня, его тёмной жажды. И он это знал.

Его руки блуждали по моему телу с благоговением и голодом, пальцы были подобны пламени и льду — достаточно сильные, чтобы оставить синяки, и достаточно нежные, чтобы поклоняться. Одежда соскользнула с моей кожи и была забыта. Холодный воздух коснулся обнажённого тела, но я почти не чувствовала его — не тогда, когда прикосновения Бальтазара клеймили каждый мой дюйм.

А затем пришли ужас — и наслаждение.

Из разверстых швов его чудовищного тела посыпались личинки, извиваясь и падая на мою обнажённую кожу — мягкие и влажные. Я ахнула, на мгновение охваченная ужасом, но даже когда невольно дёрнулась, внутри меня всё пульсировало, требуя большего. Требуя его.

Его член вошёл в меня — твёрдый, толстый, безжалостный, — и я вскрикнула не только от потрясения, но и от ослепительной, раскалывающей душу волны экстаза. Гротескное и божественное столкнулись внутри меня, и я уже не понимала, рыдаю или стону, умоляю или рассыпаюсь на части.

Личинки ползали по моему животу, бёдрам, груди, и я закричала, в панике смахивая их с себя, даже когда мои бёдра вскидывались навстречу каждому жестокому толчку Бальтазара, отчаянно требуя ещё. Казалось, он понимал это искалеченное противоречие внутри меня, и его тело двигалось в безупречном, беспощадном ритме — словно зверь, поклоняющийся храму моего тела и увлекающий меня к самому краю безумия.

Стены расплывались перед глазами. Свечной дым вился в воздухе, заливая кровать и мертвенную красоту его лица адским красным светом. Его глаза — один пылающий сверхъестественным огнём, другой чёрный от древней смерти — пронзали меня насквозь. И под тяжестью его взгляда я съёжилась.

Мы двигались в тёмном, чувственном ритме — переплетённые конечности, украденные вдохи, плоть, ударяющаяся о плоть. Его кожа, местами прохладная и скользкая, казалась бальзамом для моей лихорадочной жажды. Он одновременно был трупом и богом, кошмаром и любовником — и я хотела всё это целиком.

С каждым движением, с каждым рычанием, которое он выпускал мне в шею, моя связь с реальностью слабела всё сильнее. Я превращалась во что-то новое. Что-то тёмное. Что-то принадлежащее ему.

И я никогда не хотела возвращаться обратно.

Я посмотрела на его лицо — такое пугающе неподвижное, такое мучительно непроницаемое, но каким-то образом переполненное невысказанными эмоциями. Бальтазар подавлял меня одним своим присутствием. В нём сочетались красота и ужас, божественность, переплетённая с разложением. От него исходило нечто древнее и первобытное, заставлявшее мою душу содрогаться, а тело — гореть.

Я трахалась с полутрупом-полубогом — его плоть одновременно гнила и сияла, а тело источало жар, словно сердце раскалённой печи. Каждый толчок погружал меня всё глубже в безумие.

Всё казалось сном, лихорадочной галлюцинацией, из которой я не могла вырваться. Я лежала под ним, задыхаясь, обмякнув всем телом, пока его член с беспощадной силой врывался в меня. Его пальцы следовали по тонким линиям моих вен, словно он читал моё тело как священное писание. Его окровавленное сердце билось о мою грудь — обнажённое, всё ещё живое, — артерии пульсировали, свиваясь и распрямляясь, словно змеи из плоти и силы.

Время перестало существовать.

Часы пролетали в тумане мерцающих свечей и отчаянных движений. Наши тела блестели от пота. Воск стекал на пол. Тени пожирали комнату, а мы всё продолжали двигаться вместе во тьме — два монстра, два любовника, запертые в нечестивом ритуале.

А потом… что-то изменилось.

Меня окутал покой — странный, всепоглощающий. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько связанной с другим существом, настолько погружённой в общее наслаждение. Словно моё тело стало водой, его — огнём, и вместе мы вскипели, превращаясь во что-то новое.

Наслаждение и ужас бурлили во мне, словно расплавленная лава. Я извивалась под ним, разрываясь между исступлением и желанием, одной рукой цепляясь за кость его бедра, другой — за сухожилия мышц, всё ещё державшихся на нём.

— Я сейчас кончу, Бальтазар, — выдохнула я хриплым от желания голосом. — Только попробуй остановиться.

Он стал двигаться яростнее, безжалостнее. Каждый толчок разбивал меня всё сильнее. Его рык отдавался вибрацией вдоль позвоночника — дикий и первобытный. Он подвёл меня к самому краю небытия и без всякой пощады швырнул за него.

Я взорвалась — рассыпалась на тысячу сияющих углей. Моё тело растворилось в частицах света и ощущений, каждое нервное окончание горело, каждая мысль была уничтожена. Я почувствовала, как уплываю, перестав быть человеком, превратившись лишь в звёздную пыль, пульсирующую во тьме и зависшую в космическом оргазме.

А затем — тишина.

Когда я пришла в себя, хрипло втягивая воздух приоткрытыми губами, он лежал рядом — снова человек. Чудовищная форма, только что терзавшая моё тело, исчезла, но исходившая от него энергия осталась — густая, дурманящая, словно благовония, вьющиеся по святилищу, воздвигнутому во славу погибели.

Бальтазар лежал, опираясь на локоть, и смотрел на меня. Его пальцы скользнули в мои волосы и принялись нежно их поглаживать — эта нежность казалась неуместной, слишком мягкой после той жестокой трансцендентности, которую мы только что пережили. Он прикасался ко мне как к своей собственности, как к хрупкому трофею, выражение его лица невозможно было прочесть… и всё же оно было невероятно наполненным.

— Ты вернулась, — пробормотал он, и на его губах появилась тихая улыбка.

— А куда я уходила? — спросила я дрогнувшим от растерянности голосом. Неужели я действительно видела, как он превращался? Или безумие наконец одержало верх?

— Кто знает? — ответил он, проводя костяшкой пальца по моей скуле. — Как ты себя чувствуешь?

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Простыни были грубыми, колючими — совсем не похожими на мягкие шелка, в которые я когда-то заворачивалась. В груди поселилась тупая боль.

— Не знаю, — прошептала я.

Он притянул меня к себе, прижавшись грудью к моей спине, и его горячее дыхание коснулось затылка.

— Кого же ещё спрашивать, если не тебя? — произнёс он тихо, но со знанием дела.

Он перекинул ногу через мою — его вес был таким знакомым, собственническим. Его наполовину возбуждённый член лениво прижимался к моему бедру, а то, как он прикасался ко мне теперь — медленно, неуверенно, — казалось сплошным противоречием. Словно солнечный свет посреди ночи. Словно поцелуй после войны.

— Это было поистине прекрасно, мой маленький монстр, — пробормотал он.

Я застыла. Пришлось подавить желание отшатнуться, вырваться из его объятий — маленький монстр. Я ненавидела, как легко он мог дать мне имя. Присвоить меня. Заставить забыть, где заканчивался он и начиналась я.

Мне хотелось закричать, что я не его. Что меня нельзя присвоить или сломать во имя любви.

Но вместо этого я промолчала.

Позволила ему верить, что я — его идеальное творение.

Тишину нарушал лишь ветер, стонущий в открытом окне и пробирающийся сквозь свечной дым и переплетение наших конечностей. Я смотрела на тени на потолке, а мысли бешено метались. Часть меня хотела бежать. Сбежать отсюда, от этого мужчины, от этой удушающей близости.

Но никто и никогда не узнает меня так, как он.

Никто и никогда не посмотрит на мою тьму с улыбкой.

Поэтому я осталась. Дрожащая. Молчаливая. Застрявшая между отвращением и тоской. Между любовью и потребностью быть свободной.

В конце концов он пошевелился рядом, набитый сеном матрас зашуршал, когда Бальтазар наклонился ко мне, согревая дыханием моё ухо. Его пальцы лениво скользнули вдоль ключицы, словно любовник смаковал тишину перед бурей.

— Я должен был убить тебя, Алина, — пробормотал он, касаясь губами моей кожи. — Я охотился за тобой сквозь время. Поклялся, что в тот миг, когда найду тебя… пролью твою кровь.

Он порочно улыбнулся.

— А вместо этого, — тихо произнёс он, — я влюбился.

Эти слова подействовали на меня словно наркотик — прекрасный, опасный, парализующий. Руки и ноги налились тяжестью. Мысли разлетелись, словно пепел на ветру. Я не знала, что сказать. Я больше не знала, кто я.

Я знала лишь одно: что-то изменилось.

И пути назад уже не было.