Двенадцать лет

Я разочарованно вздыхаю и плюхаюсь на причал. Сегодня рыбалки не будет. Моя удочка бессмысленно лежит рядом, а я подпираю голову руками, глядя на мокрые ветки и размокшую грязь.

Снег, выпавший на прошлой неделе, растаял и поднял уровень воды в ручье. Сквозь щели деревянных досок подо мной я наблюдаю, как бурлит поток всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Ещё немного — и я бы сейчас оказалась в нём.

Ну да ладно. Дел у меня здесь всё равно хватает.

Я подставляю лицо яркому солнцу, закрываю глаза и достаю из кармана комбинезона пару гладких шариков. Кручу их в ладонях — они тихо стукаются друг о друга, кружатся и кружатся. Это успокаивает.

Ребята в школе не понимают, зачем я это делаю. Впрочем, они вообще редко понимают меня. Даже когда я стараюсь — ношу популярную одежду, говорю «как все» — они всё равно смеются. Поэтому я перестала пытаться.

Я открываю глаза — и вдруг слышу крик. Нахмурившись, оглядываюсь на лес по ту сторону ручья. Слева, справа, позади.

Ничего. Я одна. Как всегда.

Люди говорят, что в этих лесах водятся привидения. Никто, кроме меня, не осмеливается сюда приходить. В городе ходят слухи о таинственных вспышках света, странных звуках… и криках, вроде того, что я, как мне показалось, только что услышала.

Я уже собиралась списать всё на птицу, когда заметила движение в воде.

Я подскакиваю, осознавая, что это человек. Ребёнок. Поток несёт его прямо ко мне.

— Вот чёрт! — вырывается само собой. Именно так говорит мама, когда забывает переложить бельё в сушилку и оно начинает пахнуть плесенью.

Парень вот-вот проскочит мимо, и я хватаю удочку. Ложусь на живот, тяну её к воде.

— Хватайся!

Он лихорадочно машет руками. Мне кажется, что он не достанет, но в последний момент пальцы цепляются за край.

— Не отпускай! — говорю я, крепко удерживая пластиковую рукоять и отодвигаясь от края.

Если он утянет меня за собой — нам обоим конец. Родители не раз предупреждали меня не подходить к ручью. Мне разрешают сюда приходить только потому, что я пообещала держаться подальше от воды. Ну и потому, что они знают — удержать меня всё равно не смогут. Но, серьёзно, какой смысл владеть сорока сотками земли, если нельзя насладиться природой?

Он уже достаточно близко, чтобы дотянуться до причала, но не делает этого. Наверное, в шоке. В Висконсине сейчас март, температура воды — градусов четыре, не больше.

— Перед тобой лестница, сбоку, — подсказываю я и ободряюще киваю, когда его рука нащупывает дерево. — Да, вот так. Поднимайся.

Я снимаю куртку и шапку, чтобы отдать ему, но, когда он переворачивается на спину, тяжело дыша, понимаю: он не маленький мальчик. Примерно мой ровесник. И чертовски красивый.

Когда я смотрю на него, время будто замирает.

Светло-каштановые волосы прилипли к щекам, длинные тёмные ресницы блестят на солнце. Кожа идеальна — ни веснушки, ни изъяна. Губы — цвета роз c маминой клумбы, чуть приоткрытые.

Тонкая рубашка облепила тело, и, в отличие от большинства подростков, он уже заметно крепкий. На нём свободные брюки цвета хаки — выглядит он так, словно сошёл со страницы журнала.

Может, его семья недавно переехала в Айвсдейл? Новые люди здесь всегда на виду, а такого я бы точно заметила раньше.

И тут он открывает глаза — лавандовые. Настоящие. Или линзы? Я никогда раньше таких не видела.

Вспомнив о своей внешности, я чувствую, как к щекам приливает жар смущения. Мне хочется сбежать, но я не могу оставить его здесь — он замёрзнет.

— Сними рубашку, — выпаливаю я и, краснея, протягиваю ему розовую куртку и шапку. — В смысле, я не буду смотреть. Просто нужно переодеться во что-нибудь сухое.

— Спасибо, крестьянка, — спокойно отвечает он, садясь. — Но это не обязательно.

…Он что, только что назвал меня крестьянкой? Наверное, послышалось.

— Эта вода… — он склоняет голову набок, закрывает глаза и снова открывает. — Примерно десять метров в ширину, да?

— Примерно, — осторожно киваю. — А зачем спрашиваешь?

— Портал должен быть в шести метрах к востоку, — бормочет он. — Сразить всё…

— Что? Сразить кого? — Он говорит по-английски, но с лёгким акцентом — не британским, просто странным. Слишком отчётливо выговаривает «т», и некоторые гласные звучат непривычно.

Вдруг я чувствую лёгкое покалывание в руке и короткий разряд, будто статическое электричество.

— Ай! — я потираю запястье.

— Прошу прощения, — говорит он. — Мне не следовало сквернословить в присутствии дамы. Не думал, что это может тебя задеть.

— Ты… шокировал меня? — не понимаю я.

— Да. Я тебя шокировал, — кивает он серьёзно.

Хотя вполне логично.

— Ну, не поспоришь, — фыркаю я. — Найти тебя в своей бухте — действительно сюрприз.

— Прошу прощения за причинённые неудобства, — он встаёт и встряхивает волосами, разбрызгивая воду, как собака после купания.

Я морщусь, вытирая лицо рукавом.

— Ничего страшного.

Он выжимает рубашку и смотрит на меня.

— Ты спасла меня, крестьянка. Я у тебя в долгу.

У меня отвисает челюсть. Нет, не послышалось. Он действительно назвал меня крестьянкой. И почему-то приятный тембр его голоса теперь раздражает.

— Прекрати это говорить.

— Что именно? — спрашивает он в недоумении.

— Крестьянка.

— А ты из знати? В твоих жилах течёт королевская кровь?

— Нет.

— Тогда ты крестьянка.

Меня называли и похуже, но одно дело — насмешки одноклассников, и совсем другое — когда тебя так обзывает самый красивый парень на свете.

— Перестань, — топаю я ногой.

Он фыркает.

— Я не подчиняюсь приказам детей.

— Мне почти тринадцать! — бурчу я. — И тебе тоже! Ну и ладно. Надо отвести тебя домой, согреться. Сколько ты там пробыл? — я указываю на ручей. — До ближайшего соседа полкилометра, и я уверена, ты не из дома Хантеров.

— Дома охотников? — переспрашивает он, и я понимаю, что он не понял игру слов.

— Значит, точно не местный. Все местные знают семью Хантеров. — А откуда ты?

— Из Царства Ночи.

— Ага, — вздыхаю я. — Ему явно плохо. Галлюцинации — это ведь симптом переохлаждения? — Ладно, пойдём. У мамы есть горячий шоколад.

— Подожди. — Его голос заставляет меня остановиться.

Я оборачиваюсь. Солнце падает на его мокрые волосы, превращая их в золотой ореол.

Боже, может ли кто-то быть красивее? Это просто несправедливо.

— Что?

Он протягивает руку.

— Проведи меня к земле.

И тут я понимаю: он не смотрит на меня. Его глаза не фокусируются вообще. Я машу рукой — ноль реакции. На всякий случай показываю ему средний палец. Никакой реакции.

— Ты не видишь? — тихо спрашиваю я.

Он сжимает губы.

— Да. Я слепой.

— Ой… — бормочу я, позабыв про его грубость. — Как тебя зовут?

— Киаран.

— А я Куинн. Не крестьянка. Договорились?

— Хорошо. Тогда можешь называть меня «Ваше Величество».

Я прыскаю от смеха.

— Э-э, да ни за что.

Я подхожу и смотрю на его руку, протянутую ко мне. Я никогда не держала парня за руку, и теперь сердце колотится. Это ведь просто помощь, но всё равно…

Когда моя ладонь касается его, я замираю.

Он тёплый.

Не дрожит.

Губы не посинели.

Этого просто не может быть.

Когда наши пальцы соприкасаются, словно две идеально подходящие детали, моё сердце замирает.

Никогда ещё я не чувствовала себя так хорошо, и на одну эгоистичную секунду я радуюсь, что он слепой. Он не видит, какая я невзрачная. Насколько ему известно, я такая же красивая, как Савана Уэлч — самая популярная девочка в моём седьмом классе.

Это придаёт мне уверенности.

Но как только мы ступаем на грунтовую тропинку, он отпускает мою руку.

— Пожалуйста, укажи мне путь к полю жимолости, и я пойду своим путём.

Всё ещё обеспокоенная его состоянием, я наклоняю голову:

— Что?

Я не думала, что кто-то, кроме меня, знает об этом луге. Он расположен посреди леса, на широкой поляне. Мне нравится ходить туда летом, когда цветы в полном расцвете.

— Именно поэтому я здесь, — отвечает Киаран. — Моя мать любит вино из жимолости. В нашем Царстве Ночи этих цветов нет.

В его словах слишком много странностей.

— Во-первых, я не знаю, что такое «Царство Ночи». Это что-то вроде «Подземелий и драконов»? Если так, думаю, мне бы понравилось. К тому же ещё слишком рано — поле уже высохло и завяло. А во-вторых, это частная собственность. Нельзя просто так воровать чужие цветы.

Киаран хмурится, и это угрюмое выражение лица делает его ещё привлекательнее.

— Я бы пошёл туда один, но запах привёл меня сюда, — говорит он и, наклонившись, обнюхивает меня. — Это ты. От тебя приятно пахнет.

Мне казалось, что мой пульс уже зашкаливает, но теперь он бьётся так быстро, что я боюсь потерять сознание. Колени подкашиваются, куртка и шапка выпадают из рук.

— Спасибо, — мой голос дрогнул. Я откашлялась, потому что, видимо, мне трудно принимать комплименты. — Ты уверен, что не хочешь пойти погреться ко мне домой?

— В этом нет необходимости.

Вопреки здравому смыслу, я киваю.

— Хорошо. Если ты действительно хочешь пойти на поле, я могу тебя проводить. — Я улыбаюсь, когда мне в голову приходит идея. — Но я не расчистила тропу после зимы. Там много палок и всего такого. Тебе снова придётся держать меня за руку.

Киаран, не раздумывая, протягивает мне руку:

— Вперёд, провожатая.

От его высокомерного тона я закатываю глаза.

— Я Куинн, — поправляю я. — Итак, Киаран, мост примерно в шестидесяти метрах впереди...

— Ваше Величество.

— Я не буду тебя так называть.

— Но это мой титул. Я понимаю, что ты землянка, а это Америка, с демократией. Однако я всё ещё принц в своём мире.

— Царство Ночи, — говорю я невозмутимо, не зная, хочу ли я задушить его или поцеловать.

— Верно.

— Ты водишь меня за нос.

— Нет, это не так. — Он поднимает наши переплетённые руки. — Я не держу тебя за нос.

— В переносном смысле, — ворчу я, смеясь. — Я имею в виду, ты шутишь. Выдумываешь.

— В доказательство посмотри на мои уши.

Мы останавливаемся, и я поворачиваюсь к нему лицом. Его волосы до плеч спадают по бокам, и мне не терпится убрать мешающие пряди.

— Давай, — говорит он, словно читает мои мысли.

Свободной рукой я поднимаю его влажные локоны — и замираю.

— Оно заострённое, — шепчу я, проводя пальцем по кончику уха.

Внезапно он смеётся, и я так поражена, что отшатываюсь, разрывая всякий контакт.

— Щекотно, — пожимает он плечами.

Он всё ещё улыбается, и у меня нет слов, чтобы описать красоту, представшую передо мной. Улыбка обнажает ровные белые зубы и ямочку на правой щеке. Даже с мокрыми волосами он выглядит лучше, чем я в свой самый удачный день.

Жизнь действительно несправедлива.

— Пошли, — выдыхаю я. Смотреть на него становится слишком тяжело. Я беру его под руку, и мы продолжаем путь.

— Куинн?

— Да?

— Опиши мне, что ты видишь. — Это не требование, а просьба.

Моё и без того нежное сердце смягчается ещё сильнее. Я не могу представить, каково это — потерять зрение, и волна сочувствия щемит грудь.

— Этот лес старый, — начинаю я тихо, — поэтому деревья здесь очень высокие. Весной только начинают распускаться новые листья. Лес ещё не полностью покрылся листвой, и когда я смотрю вверх, вижу небо. Сегодня оно ярко-голубое, без единого облачка. — Пока я говорю, роюсь в кармане и достаю свои шарики. — На другой стороне ручья есть земляничное поле.

Через пару месяцев, когда ягоды созреют, их будет море.

— А как ты выглядишь?

Я отвечаю не сразу. Прикусываю щёку изнутри, раздумывая, не приукрасить ли. Я могла бы сказать, что у меня волосы цвета воронова крыла, небесно-голубые глаза и персиковая кожа с румяными щёчками.

Но я этого не делаю.

— Я не очень красивая, — признаюсь я со вздохом. — У меня карие глаза, цвета грязи. Волосы длинные, но просто каштановые. И… и лицо… — я делаю паузу, потому что это самое ужасное. — У меня веснушки. Не милые веснушки. Это называется гиперпигментация. По сути, куча маленьких светло-коричневых пятнышек по всему лицу — на щеках, лбу, подбородке, носу и даже на шее. Я перепробовала всё, чтобы от них избавиться: лосьоны, алоэ, даже лекарства по рецепту. Ничего не помогает. Дети в школе постоянно смеются. У меня нет друзей.

Боже. Он просил лишь описать внешность, а я вывалила на него всё, будто на личного психотерапевта.

— Почему у тебя нет друзей? — спрашивает он. — Ты что, заразна какой-то болезнью?

Я смеюсь.

— Нет. Просто я всегда чувствовала себя не такой, как все. Я другая. А ещё — мои родители не любят технологии. Почти у всех есть сотовый телефон, а мои считают, что они вредят мозгу. У нас нет кабельного телевидения. Иногда я тайком беру фильмы из библиотеки и смотрю их по ночам. — Я улыбаюсь, надеясь, что Киаран не донесёт на меня. — У нас общий компьютер, и пользоваться им можно только для учёбы. Мама даже предлагала перейти на домашнее обучение, но я отказалась. Если сделаю это, стану ещё более оторванной от мира, чем сейчас.

— У тебя проблемы в общении с людьми? — уточняет он. — Я бы так не сказал.

Я игриво толкаю его локтем.

— Наверное, с тобой просто легко общаться. С другими детьми моего возраста всё иначе. Когда кто-то в коридоре говорит: «Привет, как дела?», я не понимаю, риторический ли это вопрос или он действительно ждёт ответа. Если у меня плохой день — стоит ли говорить правду? Я же могу утомить их проблемами, о которых они и не хотели знать.

— Глубокомысленные рассуждения.

— Да. Люди просто не понимают меня. Даже семья. Я бы лучше провела день здесь, в лесу, чем в торговом центре. И, видимо, это неправильно.

— Что такое торговый центр?

Я смотрю на него с удивлением. Может, он такой же странный, как и я. Кажется, я встретила родственную душу, и от этой мысли мне радостно. Я представляю, как завтра приду в школу с новеньким — моим другом. Моим. Все будут завидовать.

— Знаешь, где куча магазинов, — объясняю я. — Одежда, украшения, косметика и всё такое.

— А, значит, это базар.

Я пожимаю плечами.

— Типа того.

— Можно мне... — Киаран запинается, и это неожиданное смущение кажется очаровательным. — Можно мне потрогать твоё лицо?

— О. — Чувствую себя дурочкой, что не предложила раньше. — Да, конечно.

Наши руки разъединяются, шаги замедляются.

Мои лёгкие замирают, когда я вижу, как его рука находит моё плечо. Его пальцы скользят к ключице, затем поднимаются выше. Сначала он касается моего подбородка и челюсти, потом щёк и носа, бровей. Я рада, когда он чувствует, какие у меня длинные густые ресницы — моё единственное достоинство.

Он завершает своё исследование, проводя пальцем по моим губам.

Думаю, я могла бы умереть счастливой прямо сейчас.

На лице Киарана появляется ухмылка.

— Наверное, тебе стоит начать дышать.

Отступив назад, я жадно глотаю воздух.

— Не знаю, почему я затаила дыхание. Это было глупо.

— Это потому, что ты восхищаешься моим великолепием.

Не могу понять, говорит ли он серьёзно. Никто не может быть настолько самодовольным… но, увы, он прав. Я действительно была настолько им заворожена, что напрочь забыла, что для жизни нужен кислород.

— Кстати, — произносит он, — у тебя очень приятные черты лица. Лицо симметричное, а нос почти идеален.

Покраснев, я касаюсь носа, чувствуя под пальцами прямую переносицу и закруглённый кончик.

— Это самое приятное, что мне когда-либо говорили.

Да, если судить по строению, моё лицо действительно красивое — пухлые губы, изящный подбородок, выразительные скулы. Проблема только в коже.

— Что это за шум? — спрашивает Киаран, поворачивая ухо в мою сторону.

Я опускаю взгляд на ладонь и перестаю перекатывать стеклянные шарики.

— Мои шарики?

— Нет. Звучит так, будто кто-то звонит в колокол.

— О… Мама. — Прислушавшись, я тоже слышу далёкий звон. — Мне пора домой.

— Так скоро? — В его голосе слышится разочарование.

— Пошли ко мне. — Я хватаю его за локоть и тяну за собой.

— Я не могу.

Нахмурившись, я отпускаю его.

— Отстойно.

— А мне здесь нравится, — говорит он, мило морща нос и глубоко вдыхая воздух. — Думаю, я вернусь.

— Завтра?

Он кивает, но меня внезапно охватывает паника. Я не знаю, где он живёт. А вдруг он на домашнем обучении? Что, если я больше никогда его не увижу? Мой единственный шанс на друга — потерян. Конечно, он заносчивый и властный, но ведь не подлый.

— Обещаешь? — спрашиваю я, не особенно скрывая отчаяние.

— Если ты отдашь мне что-то своё. Что-то важное для тебя. Тогда я должен буду вернуться. — Он произносит это с таким убеждением, будто это древний закон, и я достаточно безумна, чтобы поверить.

Разжав кулак, я смотрю на шарики. По каждому из них проходит одинаковый синий завиток. Они у меня уже два года. Я всегда ношу их с собой — они успокаивают меня, когда я нервничаю. Можно сказать, это действительно важно для меня.

Я глубоко вдыхаю и протягиваю ему один шарик.

— Их два. Они парные. Всегда вместе. И я очень расстроюсь, если потеряю один.

— Я вернусь с ним завтра. Встретимся здесь.

— Хорошо. — Я уже отворачиваюсь, но потом вспоминаю, что он не видит. — А как ты доберёшься домой?

— По волшебству, — улыбается он.

Звон колокола становится громче, и я представляю, как мама, покраснев от натуги, сильнее дёргает верёвочку. Она волнуется, когда я не возвращаюсь сразу.

Бросив на Киарана последний долгий взгляд, я бегу обратно к причалу. Почти добравшись, оборачиваюсь через плечо — и спотыкаюсь. Его нигде нет. Ни на тропинке, ни среди деревьев, ни в ручье.

— Киаран? — зову я, подпрыгивая на носках. — Ваше Величество?

Ответа нет. Только тишина и шум бурлящей воды.

Он просто… исчез.