Английские газеты восхищенно писали о ней: «Отличаясь мужским умом и женской чувствительностью, она держала под своей властью монархов и государственных людей и благодаря этому имела политическое влияние, редко доступное женщинам». Крупный французский политик Франсуа Гизо, характеризуя ее салон в Лондоне, сообщал: «Мужчины и женщины, тори и виги, важные персоны и светские денди — все стремились заполучить ее для украшения и престижа своих салонов, все высоко ценили честь быть принятыми ею». «Я вполне уверен, что эта дама готова причинить нашей стране всевозможное зло, в признательность за доброту и любезность, с какою здесь относились к ней во время ее многолетнего пребывания в Англии», — предупреждал своих корреспондентов «железный герцог» Артур Веллингтон.

Кто же она, эта замечательная женщина, заслужившая столь жгучий интерес зарубежных дипломатов, писателей и историков, тайный агент русского правительства в Лондоне и Париже, «дипломатическая Сивилла», вошедшая в историю как «первая русская женщина-дипломат»? Это была Дарья (Доротея) Христофоровна Ливен, до замужества — Бенкендорф, — сестра всесильного шефа жандармов при Николае I, супруга русского посла в одной из ключевых стран мира — Великобритании. Даже сейчас, в XXI веке, Доротея Ливен привлекает к себе внимание как отечественных, так и зарубежных исследователей. Историки и культурологи вновь и вновь обращаются к изучению деятельности этой тесно связанной с политически влиятельными фигурами своего времени незаурядной личности, которую по праву следует считать одной из ключевых фигур европейской теневой дипломатии легендарной первой половины XIX столетия.

Интересу к исследованию этой темы способствует богатейшее эпистолярное наследие Дарьи Христофоровны Ливен, состоящее из тысяч писем, дневниковых записей и политических заметок. В российских архивах хранится множество неопубликованных источников, из которых наибольший интерес представляют документы Государственного архива Российской Федерации. Безмерно интересна и важна переписка Д. Х. Ливен с императрицей Александрой Федоровной за 1832–1856 гг., хранящаяся в фонде Коллекции документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца. Эти документы позволяют существенно расширить представление о дипломатической и разведывательной деятельности Д. Х. Ливен, в частности о ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.

Еще одну важную группу источников составляет переписка Дарьи Ливен с родственниками, прежде всего с братом Александром Христофоровичем Бенкен-дорфом, знаменитым шефом жандармов III отделения, и с племянником Константином Константиновичем Бенкендорфом.

Не меньший интерес для современного читателя, интересующегося политической и военной историей, представляют опубликованные источники, а именно: огромнейшее количество переписки между княгиней Ливен и ведущими европейскими политиками и дипломатами — английскими политиками лордом Греем и лордом Абердином, австрийским канцлером К. Меттернихом, весьма содержательная и оживленная переписка с министром иностранных дел Франции Ф. Гизо, супругой ведущего английского политика Г. Дж. Палмерстона леди Палмерстон, А. Бенкендорфом во время пребывания Дарьи Христофоровны в Лондоне. Кроме того, богатейший материал можно найти в обширной мемуарной литературе, воспоминаниях, публицистических работах, где дается оценка деятельности княгини Ливен современниками. Особый интерес представляют воспоминания А. де Буань, хозяйки модного салона в Париже эпохи Реставрации и Июльской монархии, публицистические работы Ф. Гизо, дневники племянницы Ш.-М. Талейрана герцогини Доротеи де Дино.

Жизнь Дарьи Бенкендорф с детских лет была связана с императорским двором. Ее мать, немецкая баронесса Анна-Юлиана Шеллинг фон Канштадт, прибыла в Россию в 1776 г. как фрейлина будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I, она удачно вышла замуж за рижского военного губернатора Христофора Ивановича Бенкендорфа. 17 декабря 1785 года в Риге родилась их дочь Доротея, которой было суждено блестящее будущее. Мать Дарьи Христофоровны умерла 11 марта 1797 года за границей, где лечилась от ревматизма, который всю жизнь будет мучить и ее дочь. После ее смерти сыновья Константин и Александр и дочери Мария и Даша оказались на личном попечении императрицы, которая не оставляла заботы о них до самой своей смерти. Она обеспечила сестер приданым и в своем завещании специально просила императора покровительствовать детям бывшей фрейлины, которая была «ее ближайшим другом, и память о которой была ей всегда дорога».

Мария Федоровна опекала Смольный институт, куда и поместила девочек Бенкендорф, хотя они и вышли уже из подходящего для приема в Смольный возраста. Таким образом, им удалось получить лучшее по тем временам образование, они умели говорить и читать на четырех языках, изучали музыку и танцы, императрица еженедельно навещала своих воспитанниц. Еще до окончания обучения, в 1799 г., Дарья была пожалована во фрейлины и заняла место при дворе. Марию Федоровну заботило обустройство личной жизни юных благородных девиц. Старшая сестра, Маша, была удачно выдана замуж за генерала, но с младшей все оказалось не столь гладко. Узнав, что императрица желает устроить ее брак с графом Аракчеевым, слывшим одиозной личностью даже в своем кругу, Дарья пришла в ужас и наотрез отказалась давать согласие. Вторая попытка оказалась куда более удачной. Женихом стал 26-летний граф Христофор Андреевич Ливен (1774–1839), красавец, военный министр, к тому же, как и Бенкендорфы, сын приближенной фрейлины и близкой подруги императрицы, главной воспитательницы будущего императора Николая I Шарлотты Карловны Ливен — дамы, имевший огромной вес в обществе вследствие своего влияния на Марию Федоровну. Молодые люди понравились друг другу, 24 февраля 1800 года они поженились.

Христофор Ливен, получивший основательное домашнее образование, с юности находился на военной службе, где он быстро продвигался. При Павле I Ливен принимал участие в ряде походов и сражений, по специальному указу оказался главным организатором секретного похода казачьего экспедиционного корпуса в Индию (но был отозван немедленно по воцарении Александра I). Смерть Павла I и восшествие на престол императора Александра I не изменили прочного положения семьи Ливен. При Александре I граф также пользовался доверием нового императора, который привлекал его как генерала Генерального штаба при периодических докладах по военно-политическим вопросам в узком кружке «друзей императора». Его часто направляли в длительные командировки на театры военных действий в ходе многочисленных военных кампаний. Помимо военных заданий Ливен по указанию Александра I сопровождал его (в 1802–1807 годах) во время зарубежных государственных визитов, встреч с прусским королем, а также при переговорах с Наполеоном в Тильзите.

Дарья все это время вела веселую светскую жизнь, находясь при дворе и являясь восторженной поклонницей молодого императора. Она была повсюду, где находилась императорская семья. Пока муж делал военную карьеру, она, казалось бы, вообще не следила за политикой, развлекалась, танцевала и флиртовала. Согласно источникам, у нее был ряд романов, в том числе с великим князем Константином Павловичем и князем Петром Петровичем Долгоруким.

С 1809 года граф Ливен отошел от военных занятий и начал собственную дипломатическую карьеру, он был назначен послом в Пруссию. Император отводил Пруссии весьма заметное место в своей очередной коалиции против Наполеона, и неудивительно, что посланником был назначен Ливен, чья мать входила в число людей пронемецкой ориентации, оказывавших огромное влияние на вдовствующую императрицу. В разговоре с ним Александр I со значением заметил: «Надеюсь, что ваша супруга будет вам надежной помощницей» — и, как передают очевидцы, слегка наклонил голову в сторону Доротеи, стоявшей рядом с мужем. Вполне естественно, что после такого напутствия княгиня Ливен сопровождала мужа во время его дипломатических миссий в Берлин в 1809–1810 годах и Лондон в 1812–1834 годах. И как оказалось, не зря.

Биограф Дарьи Ливен Эрнест Доде высоко оценивал перспективы ее мужа-дипломата уже в начале его карьеры: «Ряд обстоятельств содействовал успешному выполнению берлинской дипломатической миссии нового русского посланника. <…> Новый посланник вскоре добился расположения прусского короля и значительной части столичного общества». Успехи Ливенов на первом же дипломатическом посту отмечал такой знаток дипломатического искусства, как сам Шарль Талейран, в чьих глазах Христофор Ливен «обладал гораздо большими способностями, чем ему обычно приписываются». Столь же высоко он оценивал Дарью Ливен, которая, по его мнению, «…уже во время миссии своего мужа в Берлине стала в некотором роде знаменитостью» в качестве хозяйки литературно-политического салона.

Именно в Берлине княгиня постигала искусство женской дипломатии, в которой она стала в последующие годы, по выражению лорда Сэдли, «одной из самых блестящих представительниц, когда-либо отмеченных в истории». На приемах, балах, званых вечерах, во время прогулок и карточных партий завязывались полезные знакомства, а из разговоров приезжавших со всех сторон Европы дипломатов можно было почерпнуть немало интересной информации. Этим был обязан заниматься по долгу службы граф Ливен, но особенно много ценной информации удавалось добыть его жене. Перед хорошенькой женщиной не мог устоять самый прожженный политик, мужские языки развязывались сами собой, каждый стремился продемонстрировать свою близость к сильным мира сего и бравировать знанием их секретов.

Уже в 1810 году в лондонских периодических изданиях циркулировал «дружеский шарж» на российскую дипломатию, изображавший стройную Дарью Ливен в танце с тучным российским дипломатом Борисом Козловским с подписью: «Широта и долгота политики Санкт-Петербурга». При этом биограф семьи Ливен считал, что «…в течение этих восьми лет ничто в жизни Дарьи Ливен не предвещало той большой роли, которую ей позднее придется сыграть. Общественные события, которые в будущем привлекут ее внимание, захватят мысли и подчинят действия, сейчас, казалось, вовсе не интересовали ее. В письмах ее молодости этот вопрос почти никогда не затрагивался, она писала преимущественно о себе, о муже, о детях, по мере того, как они появлялись на свет, о малейших событиях в своей жизни, в жизни города, дворца. Эти письма не представляли бы никакого интереса для истории, если бы в них так ярко не освещалась жизнь русского общества в первые годы правления Александра. Единственное, чем могут заинтересовать письма данного периода, так это последними слухами, сплетнями и т. п. высшего общества».

Это мнение не совсем верно. Так, например, графиня Ливен в своем модном литературно-политическом салоне одной из первых узнала об антироссийской направленности прусско-французских и австро-французских переговоров, о планах Наполеона напасть на Россию, о намерениях австрийского канцлера Меттерниха выйти из войны с Францией и заключить с ней союзный договор (который и был подписан позже, в марте 1812 года). Именно тогда, казалось бы, весьма легкомысленная аристократка Доротея Ливен почувствовала вкус к аналитической разведке и сделала первые шаги на этом трудном поприще.

В то время в прусских высших политических кругах присутствовало два настроения — прорусское и про-французское. И хотя посольская чета прилагала все усилия для возобладания первой, в конце концов в 1809–1811 годах одержало верх давление Франции. Это можно было отнести к дипломатическому проигрышу как самого Ливена, так и его супруги, если бы не два обстоятельства. Во-первых, им удалось сохранить негласный канал переписки прусского и русского монархов даже после официального прекращения их отношений; а во-вторых, вскоре после возвращения из Пруссии Ливена ожидало новое назначение. Этот момент, 1811 год, можно считать началом серьезного пробуждения интереса Дарьи Ливен к международным делам. На первых порах главным мотивом выступал интерес к «удачному» назначению мужа на новый пост. Но случилось так, что в 1811 году международные дела оказались завязанными в столь хитроумный узел, что угадать, на чью сторону склонится удача, было почти невозможно. Муж Дарьи Ливен, выполнявший дипломатические поручения, не всегда находился рядом с супругой. И ей самой зачастую приходилось угадывать, как повернутся отношения европейских стран.

Этому помогло то обстоятельство, что графиня и благодаря ей ее муж сумели приобрести доверие короля Пруссии Фридриха Вильгельма III. 19 июля 1810 в возрасте 34 лет скончалась любимая супруга Фридриха III — Луиза Августа Вильгельмина Амалия, и графиня Доротея Ливен проявила немалый такт и сочувствие, поддерживая короля в постигшем его горе. Это сблизило ее с Фридрихом III. Ливены стали частыми гостями во дворце и вели с королем продолжительные беседы о положении в стране и будущем Пруссии.

Поэтому, когда в 1811–1812 годах Фридрих Вильгельм III оказался под сильнейшим давлением Наполеона и подписал с ним договор о совместных действиях против России, обязавшись в случае войны с ней выставить 20-тысячный корпус и обеспечить французскую армию продовольствием во время ее продвижения через свою территорию, первыми об этом узнали Ливены.

Проблема была очень серьезной для России. Но Ливены сумели обратить внимание императора Александра I на патриотические настроения в Пруссии, готовой при первой же возможности заключить союз с Россией. Король Пруссии знал о патриотическом настрое своего народа, жестоко страдавшего от Великой армии Наполеона, и не забывал клятву, которой обменялся с Александром I в 1805 году на могиле Фридриха Великого. В разговорах с графом Ливеном он вспоминал о Бартенштейнской конвенции, заключенной между Россией и Пруссией 26 апреля 1807 года с целью создания 4-й антифранцузской коалиции в составе России, Пруссии, Швеции, Англии и Австрии. Главной ее задачей должно было стать оттеснение французов за Рейн, разрушение созданного Наполеоном Рейнского союза и новое обустройство Германии, независимость которой провозглашалась в этом документе как основа независимости Европы. Однако Англия, Швеция и Австрия отказались присоединиться к конвенции…

Обо всем этом граф Х. Ливен информировал Санкт-Петербург. За превосходное исполнение обязанностей посланника 18 февраля 1812 года он был удостоен ордена Св. Александра Невского. Следует сказать, что большей частью этого успеха граф был обязан своей жене.

Однако за исключением подобных ярких моментов политической жизни все в Пруссии казалось Дарье мелким и скучным, гораздо больше времени, чем салону и политике, она посвящала воспитанию детей, сопровождала их на воды, в деревню, на море. Берлин не нравился ей, и она надеялась, что их дипломатическое пребывание в Берлине будет не очень долгим. Единственным подспорьем в этом были ее старые связи с салоном Марии Федоровны, где Дарья Ливен и проводила время, пока не стало известно, что назначение ее мужа послом в Лондон — дело уже решенное.

Известно, что в конце 1811 года Доротея Ливен еще не знала точной даты своего отъезда из Пруссии в Англию и очень беспокоилась по этому поводу. «Мне не терпится вырваться отсюда, однако все новые препятствия отодвигают этот счастливый миг. Именно сейчас, когда почти все уже готово к отъезду, мой муж подхватил сильную простуду с высокой температурой и, подобно всем больным мужчинам, почти не встает с постели… Сомневаюсь, что мы сможем отправиться в путешествие на этой неделе. Меня это весьма удручает, ведь совсем скоро открывается сезон».

В 1812 г., во многом за заслуги в предшествовавших событиях, граф Ливен наконец-то получает важнейший пост посла в Великобритании, ключевой для политической жизни Российской империи, где, собственно, и начинается всерьез дипломатическая и шпионская карьера его супруги. В высшем свете Лондона не без основания полагали, что именно она, а не князь Христофор Ливен являлась истинным дипломатическим представителем России. Например, супруга Шарля Талейрана, в 1830–1834 годах посла Франции в Великобритании, привела в своих «Хрониках» следующий факт: «в 1832 году на обеде по случаю дня рождения английского короля первый тост король поднял за Дарью Ливен, отметив, что в течение многих лет она представляет в Лондоне дружественный Великобритании двор и что он считает ее своим личным другом». Муж постоянно советовался с княгиней по всем вопросам; не раз она писала для него донесения в Петербург. Карл Нессельроде, минуя князя Ливена, завел с Дарьей Христофоровной переписку после Веронского конгресса, где она была единственной приглашенной женщиной. Авторитетный английский исследователь Х. Темперли отмечал, что никогда еще иностранка не получала сведений об английском обществе из первых рук и не обладала в нем столь большим влиянием. И сама Д. Х. Ливен не отрицала, что проявляла живейший интерес к дипломатическим событиям. Она писала с Веронского конгресса: «Я очень рада быть здесь. Это, возможно, более интересное заседание, чем все предшествующие. Женская часть представлена слабо… я единственная в своем роде».

Прием посла России в Лондоне был более чем лестным: Христофор Ливен сообщал «об энтузиазме, который выражает английский народ по отношению к нашему народу и нашему августейшему монарху». Все это, а также личные связи семьи Ливен с правящими кругами Англии создавало иллюзию «единства» России и Англии и легкости достижения союза. Новый посол и его супруга были полны решимости ускорить это событие, и Дарья Христофоровна приняла в этом самое активное участие.

Прежде всего, она начала обустраивать себе место в британском обществе. При дворе, равно как и в городе, она нашла прием, которого желала.

Молодая жена посла России вскоре заняла видное место в дипломатическом корпусе, дополняя контакты и связи самого посла. Графиня Ливен своими живыми манерами и широким кругом знакомств сделалась одной из законодательниц мод лондонского общества. Считается, что именно она познакомила англичан с вальсом. круг ее общения постоянно рос: в него включались члены королевской семьи, министры, парламентарии, политики из партий тори и вигов, которые, узнавая ее ближе, неизменно проявляли к ней симпатию и уважение. Принц-регент неоднократно приглашал ее как во дворец, так и в загородную резиденцию в Брайтон. Казалось бы, легко объяснить эту заинтересованность в общении с ней ее положением очаровательной супруги популярного посла великой державы, к тому же на гребне широких симпатий к союзной России. Но все факты говорят о том, что не муж, а сама Д. Ливен и ее умение находиться в центре событий и интриг привлекали столь блестящее общество.

Получить приглашение в ее лондонский салон считалось большой честью. Здесь всегда можно было встретить высшую английскую знать и министров двора Его Величества. На протяжении 22 лет (1812–1834) салон супруги русского посла был местом неофициальных встреч виднейших государственных и политических деятелей Великобритании и других стран Европы. Список постоянных посетителей салона Дарьи (Доротеи) Ливен впечатляет: Роберт Банкс Дженкинсон, 2-й граф Ливерпуль, премьер-министр Великобритании с 1812 по 1827 год; Артур Уэлсли, 1-й герцог Веллингтон, фельдмаршал, победитель при Ватерлоо, дважды занимавший пост премьер-министра Великобритании; Роберт Стюарт, виконт Каслри, маркиз Лондондерри, видный деятель партии тори, военный министр Великобритании в 1805–1806 и 1807–1809 годах, а затем министр иностранных дел (После падения Наполеона Каслри был одним из самых влиятельных государственных деятелей Европы. Он ратовал за политику «баланса сил» и очень не любил Россию. Именно Каслри отказал Александру I в какой-либо поддержке, когда Наполеон вторгся в Россию.); Джордж Каннинг, представитель либерального крыла партии тори, дважды занимавший пост министра иностранных дел Великобритании, в апреле 1827 года, после смерти премьер-министра лорда Ливерпуля, Джордж Каннинг стал главой кабинета министров; Джордж Гамильтон-Гордон, 4-й граф Абердин, пэр Великобритании и один из лидеров тори, министр иностранных дел Великобритании в 1828–1830 годах; Чарльз Грей, 2-й граф Грей, видный британский политик от партии вигов, министр иностранных дел Великобритании в 1806–1807 годах; Вильгельм фон Гумбольдт, немецкий филолог, философ, языковед, дипломат и государственный деятель; Шарль Морис де Талейран-Перигор, посол Франции в Лондоне в 1830–1834 годах, благодаря которому новый режим короля Луи Филиппа был признан в Европе легитимным (это был известный мастер политической интриги, предавший на своем веку Революцию, Директорию, Наполеона и Бурбонов; неслучайно имя Талейран стало практически нарицательным для обозначения ловкости, хитрости и беспринципности); австрийский посол в Лондоне князь Павел Антон Эстергази и многие другие иностранные дипломаты…

Если верить легендам, перед умной и обаятельной женой русского посла не устоял даже великий поэт лорд Байрон. Она была столь очаровательна, что в нее без памяти влюбился уже упомянутый граф Чарльз Грей, который, ко всему прочему, был 32-м потомком… князя Рюрика, основателя Киевской Руси. Он некоторое время очень интенсивно обменивался письмами со своей возлюбленной. Отрывки из этой переписки появились в печати уже после смерти Ливен. Вдова лорда Грея предпослала публикацию его писем к супруге русского посла словами сожаления о том, что публике станет известна «степень интимности главы правительства с иностранной посланницей».

В числе завсегдатаев салона Дарьи Ливен был и Георг Август Фредерик, принц Уэльский. Причем со временем русский посол и его супруга вошли в ближний круг друзей будущего короля Великобритании Георга IV, который уже тогда был принцем-регентом, то есть фактически правителем Великобритании. (В начале 1811 года король Георг III был признан недееспособным вследствие тяжелого психического заболевания, и его старший сын, принц Уэльский, был провозглашен принцем-регентом и оставался им до смерти отца 29 января 1820 года. Период 1811–1820 годов называется эпохой Регентства.) Супруги Ливен были частыми гостями принца как в Королевском павильоне в Брайтоне, летней приморской резиденции, так и в Букингемском дворце — официальной лондонской резиденции британских монархов.

Мало того, когда в 1819 году в Лондоне у четы Ливен родился сын, названный Георгием в честь наследного принца-регента, то он вызвался быть крестным отцом и не уставал повторять, что ребенок очень похож на него. Правда, злые языки уже окрестили Георгия «сыном Конгресса», намекая на то, что его отец — князь Клеменс фон Меттерних, министр иностранных дел Австрии. Роман между ним и Дарьей Ливен начался еще на Венском конгрессе в 1814 году и бурно продолжался в ноябре 1818 года, когда Дарья Ливен в составе российской делегации принимала участие в Аахенском конгрессе стран-членов Священного союза. Граф Карл Нессельроде уважал своего «старого приятеля» и главного организатора Венского конгресса фон Меттерниха как политического противника и считал его образцом государственного деятеля. Но уважение уважением, а интересы России — главное. Меттерних был основным соперником русского императора на Венском конгрессе, и Нессельроде, рассчитывая получить доступ к секретам «сластолюбивого» австрийского канцлера, решил использовать его слабость к прекрасному полу. Момент для этого был выбрал самый удачный.

29 ноября 1814 года Людвиг Ван Бетховен в присутствии коронованных особ дирижировал патриотической кантатой «Славный миг». В этой атмосфере праздника и взаимного обожания Нессельроде представил Доротею Ливен Меттерниху. Она и сама была не против более близкого знакомства с «хозяином» Венского конгресса. С ним было интересно. Он ей нравился. Она ему тоже. Неудивительно, что между ними завязался роман…

Меттерних любил и умел танцевать, а потому балов на Венском конгрессе было больше, чем заседаний. Стала знаменитой неслучайно брошенная реплика старого австрийского фельдмаршала и дипломата князя Шарль-Жозефа де Линя, скончавшегося 13 декабря 1814 года во время одного из заседаний: «Конгресс вперед не идет, а танцует». Однако на балу и в постели добывать информацию во многом гораздо легче. А Венский конгресс прославился легкостью царивших на нем нравов. То, что происходило на заседаниях и в кулуарах конгресса, стало постоянной темой невинных разговоров Дарьи Ливен с иностранными дипломатами, и, само собой, с Меттернихом.

Вначале встречи между ними носили чисто светский характер, затем стали уединенными и, наконец, интимными (правда, связь эту нельзя было афишировать). Но все секреты политики, которые она узнавала из первых уст, на следующее утро становились известны графу Карлу Нессельроде.

Так Александр I узнал о тайных переговорах Меттерниха с министром иностранных дел Англии Робертом Каслри, а также с прусским канцлером Карлом Августом фон Гарденбергом. На этих переговорах речь шла о согласии на временную оккупацию Саксонии пруссаками на том условии, что Пруссия объединится с Австрией и Англией для противодействия осуществлению русских проектов в Польше.

В июне 1815-го Венский конгресс, который длился почти три четверти года, наконец-то завершился, определив новую расстановку сил в Европе, сложившуюся к концу наполеоновских войн. Его результатом стала Венская система международных отношений, ведущая роль в которой принадлежала странам-победительницам — России, Австрии и Великобритании. А через три месяца, 14 сентября 1815 года, был создан Священный союз европейских государств, целью которого стало обеспечение незыблемости европейских монархий и подавление любых революционных выступлений.

Связь Дарьи Ливен с Меттернихом «успешно» продолжалась на конгрессах в Аахене в 1818 году, Троппау в 1820-м и в Вероне — в 1822 году. Как агент разведки Доротея много чему научилась от своего блистательного любовника. Например, он преподал ей урок, который был им усвоен еще на заре его дипломатической деятельности: «Если мне становится известно что-либо такое, что может заинтересовать мое правительство, то я информирую его об этом; если не узнаю ничего нового, то новость выдумаю сам, а в следующей почте опровергну. Таким образом, у меня никогда не бывает недостатка в темах для корреспонденций».

Излишне напоминать, что, пользуясь своими связями, супруга русского посла регулярно наведывалась с визитами туда, куда с окончанием парламентской сессии и светского сезона разъезжались ее высокопоставленные знакомые. Многих современников княгиня Ливен не оставила равнодушными, их отзывы во многом помогают составить представление о деятельности жены посла. Свидетельства варьируются от восприятия внешности княгини до оценок ее политической деятельности. Англичанин Чарльз Гревилль, который встречался с ней в Лондоне, пишет в своем дневнике, что она «необычайно умна, обладает исключительной тонкостью, умеет быть очаровательной, когда у нее есть желание сделать для этого усилие. Ничто не сравнится с изяществом и легкостью ее речей, полных тончайших острот. Ее письма — настоящие шедевры». Правда, добавляет он, «она глубоко пресыщена и одолеваема скукой». Талейран, который познакомился с ней в Англии после 1830 года, не менее лестно высказывался о ней в своих мемуарах, чем Чарльз Гревилль, употребляя аналогичные оговорки: «Много природной остроты ума, полное отсутствие образования, очаровательно пишет. Характер властный. Некрасива, но полна достоинства». Соотечественник Гревилля, сэр Сидни Ральф, нарисовал портрет княгини следующим образом: «Ее речь отличается краткостью и точностью, присущей эпиграммам, она лишена притворства, ее слог четок, ясен, краток и сжат, но в то же время он легок и грациозен, остер и иногда шутлив, каждое слово подобрано точно к месту. Она музыкант высшего класса, но в то же время не ведает элементарных вещей, которых стыдно не знать даже школьнику, она не любит читать. Писать же она умеет лучше, чем кто-либо в мире. Она панически боится скуки. Она выше любой лжи, любой низости».

Те же похвалы, но с оговорками, можно встретить в отзывах герцогини Деказ: «Ее разум часто работал за счет разума другого, пользоваться которым она умела, в том числе и благодаря похвале, а также благодаря своей действительной способности все понимать и усваивать. Несмотря на множество аристократических предрассудков, она скромна и верна в дружбе, но также многого требуя от дружбы». Герцогиня Деказ, которая познакомилась с Ливен в 1820 году в Лондоне, так писала об «аристократических предрассудках» княгини: «Быть герцогом Ноальским или герцогом Монтебелло было в ее глазах равноценно. Но если у вас не было титула, если вы не были ни министром, ни депутатом, то вы были в ее глазах ничем, полным ничтожеством». Княжна Шаховская приводит слова Ливен, сказанные ею графине Нессельроде относительно возможного брака с Гизо. «Милая моя, — говорила она, смеясь, — можете ли вы себе представить, чтобы меня называли госпожой Гизо?»

Однако «аристократические предрассудки» княгини не помешали ее салону занять уникальное место в лондонском обществе.

В Лондоне того времени действовало три политических салона: салон леди Джерси (влиятельной сторонницы партии тори), салоны леди Голланд и леди Гренвилль. Но среди них оставалось место для салона, более или менее свободного от партийных пристрастий. Дарья Ливен с ее даром проницательности и светским инстинктом быстрой реакции незамедлительно заняла это место. Ее салон, вначале исключительно светский, не замедлил превратиться в политический центр. Аристократка по рождению и убеждениям, несмотря на неизбежные сословные предрассудки, она открывала двери своего дома всем, кто пользовался властью или политическим влиянием. По словам французского историка Ж. Ганото: «Какая бы партия обычно ни была у власти, оппозиционеры и деятели правящих кругов, победители и побежденные встречали равно радушный прием, и немало здесь было достигнуто компромиссов».

Дарья Ливен, наряду со всеми другими занятиями светской дамы, поддержанием стимулирующей атмосферы и остроумного дипломатического общения, прилагала усилия, чтобы целеустремленно проводить неизменную линию на укрепление тесных контактов со всеми деятелями, которые могли бы благоприятствовать тем интересам, которым она стремилась служить, иногда с риском вызвать неудовольствие или вступить в конфликт с теми силами, которые отвергали компромисс и считали необходимым вести курс на противодействие российским интересам. Ж. Ганото отмечал ее неизменную преданность российским интересам, ради которых она неустанно расширяет круг друзей России и тех, кто мог ими стать, она готова, пустив в ход свое влияние, воздействовать даже на борьбу партий. По его оценке, Дарья Ливен — очень русская женщина, в высшей степени привязанная к своей стране, «преданная своим монархам». Отдавая дань традиционному месту династических связей в дипломатии того времени, она пристально следила за жизнью света и двора, находясь в дружеских отношениях с королями Георгом IV и Вильгельмом IV и со всеми ведущими политическими деятелями, независимо от их политической ориентации.

Кроме того, Ливен поддерживая светские связи, регулярно наведывалась с визитами в различные районы Англии, куда с окончанием сессии парламента и светского сезона надолго разъезжались ее высокопоставленные знакомые. Часто ей приходилось путешествовать одной, т. к. ее муж в большей степени был привязан к Лондону. Между тем политика Англии тогда вершилась не только в столице и в парламенте. Крупные землевладельцы-тори вели политическую борьбу с переменным успехом, и в ротации сменяли еще более богатых землевладельцев-вигов; парламент имел продолжительные каникулы, и многое в том числе и во внешнеполитической сфере решалось во время этих каникул в величественных виллах и замках. Княгиня Ливен посещала аристократические замки и промышленные города, постигая обычаи нового для нее государства.

Все сведения о политических новостях и даже слухах, вызревавшие у нее оценки фигурантов британской политической сцены немедленно становились известны послу и находили отражение в его депешах на родину. По утверждению Франсуа Гизо, Христофор Ливен широко использовал для переписки с петербургским двором наблюдения своей жены. По сообщению биографа Дарьи Ливен, он однажды предложил ей самой изложить их в записке на имя министра иностранных дел Нессельроде. Положительная реакция последнего привела к установлению прямой корреспонденции его с Ливен, а также использованию ее министерством для полуофициальных контактов в политических кругах Лондона.

В воспоминаниях современников можно встретить диаметрально противоположные суждения о политической деятельности жены посла. Так, Карл Гренвилл (с 1837 г. посол Великобритании в Париже) считал пребывание Ливен во Франции весьма благоприятным для стабилизации русско-французских отношений. Он писал: «Ее присутствие в Париже в подобных обстоятельствах должно быть очень полезным ее двору, поскольку такая женщина, как она, всегда умеет найти информацию, интересную и полезную». Крупный политический деятель времен Июльской монархии Шарль Ремюза сравнил Ливен с изможденной птицей; английское общество нашло, что она «восхитительна».

Княжна Шаховская весьма отрицательно отзывалась о государственной деятельности княгини Ливен. По ее словам, император Николай I гораздо вернее философа-протестанта Гизо сумел оценить эту замкнутую душу женщины-дипломата. Как писала Шаховская, «несмотря на все очарование и изворотливость княгини Ливен, на ее знание придворных интриг, несмотря даже на влияние такого любимца, каким был Александр Бенкендорф, государь не изменял своего мнения о ней». Далее Шаховская ссылается на члена французского посольства графа де Рейзе, который в «Воспоминаниях» упомянул об «отвращении Николая I к Ливен: княгиня Ливен своей деятельностью навредила России; она не оказала тех услуг, которыми рисовалась в глазах публики, а, напротив, имела пагубное влияние на ход переговоров, предшествовавших Крымской войне». Шаховская также цитирует маршала Кастеляна, который в «Дневнике» привел высказывание императрицы Евгении о княгине Ливен: «Война была создана этим женским посольством».

Мнение княжны Шаховской можно оспорить — во многих мемуарах и дневниках часто встречается одна небольшая история, которая дает представление о дипломатической роли княгини Ливен. Однажды утром посол был вызван к английскому принцу-регенту. Последний принял его с особенным благорасположением, усадил его, довольно долго говорил с ним о сугубо бессмысленных вещах и отпустил его, взяв слово, что посол вернется. Весьма удивленный, посол вернулся, тем не менее, уверенный, что завтра он узнает об этом больше. Он вернулся и получил такой же прием, как и накануне. Но когда он уходил от регента, то больше не получил приглашения вернуться, при том, что разговор опять касался лишь банальных вещей. «Я в самом деле не знаю, зачем он вызывал меня к себе», — говорил он по возвращении в посольство. Ответ жены не заставил себя долго ждать. Регент носил парик, и, заметив, что у князя Ливена были красивые, со вкусом уложенные волосы, он решил сделать себе парик по образу прически посла, укладку которой он хотел самолично изучить два раза. Доде, биограф княгини, на основании свидетельств современников, заключает, что «…дела в посольстве велись самым лучшим образом, и княгиня Ливен ухитрялась составлять в том честь мужчине, чье имя она носила. Информирует его именно она, именно она ведет расследования, опрашивает, вынуждает людей говорить и привлекает к себе кого угодно, кто может дать ей документальные сведения».

Д. Ливен неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. Так, например, 12 января 1816 г. графиня была удостоена за заслуги ордена Св. Екатерины 2-й степени. А в 1825 г. графиня была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания императора Александра I: ее задачей было содействовать русско-английскому сближению. Показателен сам факт, что именно Дарью Христофоровну, а не ее мужа вызвали в Петербург. Это связано с тем, что К. Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии. Дарья Христофоровна сумела произвести в этот раз очень сильное впечатление на императора. Будучи под впечатлением от первого же разговора с ней, он заметил ее брату Александру Бенкендорфу: «Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем». В письме к министру иностранных дел графу Нессельроде император Александр I шутя сетовал, что графиня Ливен носит юбки — из нее вышел бы блестящий дипломат.

В то же время эта миссия была показательна и в другом плане: несмотря на то, что Ливен всегда была предана интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; ей было абсолютно чуждо придворное стремление к лести и подлости, и поэтому, радуясь встрече с родиной, она очень тяготилась «невыносимым придворным этикетом». «Я видела это зрелище прежде, — писала она, — но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило… Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала». Как отмечала Ливен впоследствии в своих «Политических воспоминаниях о союзе с Англией», вице-канцлер Карл Нессельроде, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с которой она беседовала с царем, а ее саму поражал страх министра при общении с императором: «Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним».

Безусловно, в поведении Ливен сказывались двенадцать лет, проведенных к этому времени в Англии, где она была в дружеских отношениях с королем и крупными государственными деятелями. Она уже привыкла к европейскому, совершенно отличающемуся от российского, стилю жизни. Удивление Нессельроде, в известной мере, помогает понять, отчего ей так и не удалось адаптироваться к российской действительности и почему она предпочла всю жизнь преимущественно жить за границей.

Тем не менее графиня Ливен с глубокой скорбью встретила известие о смерти императора Александра I. 15 (27) декабря 1825 г. она писала из Брайтона графу Чарльзу Грею (тому самому, увековеченному сортом английского чая «Эрл Грей»), с которым незадолго до этого у нее завязалась оживленная переписка: «Император Александр был наилучшим из государей — наиболее гуманный, благородный и справедливый из людей. В течение своего двадцатипятилетнего самодержавного правления он пользовался этой властью только для того, чтобы делать добро. Его память будет благословляема долгое время, пока существует русский народ».

Восшествие на престол Николая I ничуть не умалило, а, скорее, еще более упрочило положение супругов Ливен. Одним из первых официальных актов царя стало утверждение Христофора Андреевича на высоком посту официального представителя Российской империи в Лондоне. Следом пришло приглашение посетить Петербург, где посланнику было отведено важное место на церемонии коронации, кроме того, Николай I пожаловал ему княжеский титул. Свежеиспеченная княгиня Дарья Христофоровна с восторгом отзывалась о новом императоре, в частности, в письме к брату А. Бенкендорфу от 13 августа 1826 г.: «Я приписываю себе заслугу, что я предугадала в великом князе Николае Павловиче великого человека… Мой муж, обыкновенно весьма сдержанный, в совершенном восторге от него. По возвращении сюда он был принят всеми особенно любезно; его приглашали король, министры и многие другие лица, желавшие поговорить с ним. Так как, надобно признаться, я довольно любопытна, то и я не давала ему покоя». Еще некоторое время спустя она пишет брату снова: «Я в восторге от всего, что ты мне пишешь об императоре, он уже пользуется за границей выдающейся славою. Принимая во внимание, как трудно упрочивается слава вообще, можно подумать, что он царствует уже лет двадцать, такое составилось о нем громкое мнение. Европа признала за ним ум, твердость характера и справедливость — это сделалось его credo».

В 1828 г. умерла мать Ливена — Шарлотта Карловна, и император Николай передал Дарье Христофоровне звание статс-дамы и воспитательницы императорских детей.

В обширной переписке Дарьи Ливен содержатся очень важные сведения по многим проблемам европейской политики тех лет. Предвидя революцию 1830 года во Франции, она писала 11 августа 1829 года о назначении Жюля Полиньяка президентом Совета: «Франция имеет теперь ультраконсервативное правительство. Я уже говорила, что это будет несчастье для Европы, а теперь прибавлю, что это должно быть несчастье и для Франции, и вы скоро убедитесь в этом. Революционные волнения не замедлят явиться следствием такого назначения».

Еще не зная о реакции императора Николая на июльские события во Франции, она писала своему брату Александру Бенкендорфу 26 августа 1830 года: «…пример Франции тем более опасен, что эта революция была осуществлена, надобно сознаться, с большой умеренностью и была вызвана всецело недобросовестностью правительства. Если, с одной стороны, это предостережение полезно для королей, то оно может быть дурным примером для народов. Во всяком случае, это вещь неприятная, которую переделать нельзя; необходимо только сделать все возможное, чтобы она была как можно менее опасной. Я полагаю, что самым благоразумным было бы поддержать это правительство». Оценив таким образом Июльскую революцию, княгиня Ливен проявила себя вполне здравомыслящим политиком. Она справедливо подчеркнула умеренный характер революции, верно назвав в качестве ее причин нарушение королевской властью хартии 1814 года. В отличие от императора Николая I, который, узнав о революции во Франции, настаивал первоначально на организации туда вооруженной интервенции с целью восстановления династии Бурбонов, княгиня Ливен считала целесообразным официально признать новый режим и новую династию.

В число ее обязанностей входило писать вдовствующей императрице и сообщать ей все новости и все сплетни, ходившие при английском дворе; весьма возможно, что многие из ее метких и, быть может, не особенно лестных отзывов об англичанах повторялись в Петербурге и возвращались обратно в Англию, приукрашенные и искаженные, как всякая сплетня. Кроме этого, после конгресса в Вероне 1822 года княгиня Ливен вела постоянную переписку с графом Карлом Нессельроде, и он следил по ее письмам за настроением общественного мнения в Англии и взглядами ее политических деятелей. Аккуратные кропотливые донесения князя Ливена не могли бы служить путеводной нитью русской дипломатии, если бы их не дополняла его жена, давая в своих письмах более тонкую оценку событий и людей, стоявших во главе английских министерств и оппозиции.

Несколько весомых политических решений первой половины XIX века не обошлись без прямого участия Дарьи Христофоровны Ливен. С приходом к власти Николая I обострились отношения России с Турцией. В 1827 году правительства Англии, Франции и России выступили против зверств турецкой армии в Греции, восставшей против османского ига. Россия, Франция и Великобритания подписали Лондонскую конвенцию, потребовав от Порты допустить их посредничество в турецко-греческом конфликте и предоставить Греции автономию. После того как султан Махмуд II при поддержке Австрии отверг эти требования, объединенная англо-франко-русская эскадра подошла к берегам Пелопоннеса и разгромила турецко-египетский флот при Наварине.

Мнения в лондонском обществе разделились, одни говорили, что Россия с помощью интриг подстроила «греческий конфликт», другие же — и среди них Дарья Ливен — были уверены, что воинственный настрой Турции поощрялся Австрией, а точнее, князем Меттернихом. Как писала сама Ливен своему брату: «Король согласен со мною, что наваринское сражение дело рук Меттерниха. Он доверяет императору и верит в его честность».

Дарья Ливен, составляя письма в Петербург, давала оценку настроений в английском обществе относительно войны, которую вела Россия. «В Англии общество и пресса относятся к нам весьма недоброжелательно. Если бы кампания, которую мы ведем, была успешна, то все были бы на нашей стороне и недоброжелатели были бы вынуждены смолкнуть, но при настоящем положении дел толкам нет конца». Она подчеркивает свою роль в отношениях России и Англии: «Лорд Грей, самый грозный из членов оппозиции, пощадит нас. Я делаю все возможное, чтобы привлечь его на нашу сторону…»

Княгиня Ливен в одном из своих писем к лорду Грею раскрывает политическую игру Меттерниха. «Осенью 1828 года, прежде чем сдалась Варна, австрийский кабинет, преувеличивая — как ему было угодно это назвать — наши бедствия, обратился к английскому правительству с предложением войти в соглашение с Францией с целью принудить Россию заключить мир.

Австрийский кабинет предполагал, что русская армия дезорганизована, ее ресурсы истощены, и потому было бы весьма полезно воспользоваться существующим положением дел. Австрия бралась привлечь на свою сторону Пруссию и поручила Англии сообщить указанный план Франции и вести с нею об этом переговоры. Герцог Веллингтон соглашался с мнением Меттерниха, что момент был самый удобный, и потому немедленно открыл переговоры с французским кабинетом. Но французское правительство ответило, что оно никогда не вступит в обязательства, имеющие в виду предписывать законы России. Сверх того, король прибавил, что его честь не позволила бы ему поддерживать мысль о подобном проекте, и в такое время, когда армия императора терпела временные неудачи, Пруссия ответила, что она никогда не станет действовать вопреки интересам России. Вот каковы, — прибавляет Ливен, — настоящие факты этого дела, и я воздерживаюсь от комментариев, но вы не можете сомневаться, что я думаю по этому поводу».

Именно в это время премьер-министр Великобритании герцог Веллингтон напишет о княгине Ливен ту, ставшую хрестоматийной фразу, которую мы уже приводили выше: «Я вполне уверен, что эта дама готова причинить нашей стране всевозможное зло, в признательность за доброту и любезность, с какой здесь относились к ней во время ее многолетнего пребывания в Англии». Отношения Ливен и Веллингтона развивались на фоне русско-турецкой войны и были таковы, что, встречаясь в обществе, они старательно избегали разговора о вопросе, который более всего интересовал обоих, и слово «Турция» никогда не произносилось ими. «Если я когда-нибудь нарушу молчание, — говорила Ливен, — я уверена, что мы подеремся». Об отношении Веллингтона к Ливенам и к России лорд Палмерстон писал 23 марта (4 апреля) 1828 года своему брату в Петербург: «Очевидно, герцог хотел разрыва с Россией, он относится к ней лично весьма неприязненно. Он жестоко поссорился с Ливенами и не доволен приемом, который был оказан ему в Петербурге. Много разных мелочей восстановили его против Ливенов. Г-жа Арбетнот и леди Джерси, которые имеют на него влияние, ненавидят Ливен… Г-жа Ливен поступила неосторожно в прошлом году, когда во главе кабинета стал Каннинг, и слишком явно выражала свое удовольствие по поводу отставки герцога; она была в известной степени даже невежлива по отношению к нему».

Такое враждебное отношение Ливен к герцогу Веллингтону было вызвано еще и тем, что он был ярым противником политики Николая I, а этого не могла простить ему Ливен, лично преданная императору.

Несмотря на то что английский кабинет с его главою был в высшей степени враждебен России, король по-прежнему был «любезен и внимателен» к русской посланнице и «доброжелателен» к ее монарху. «Он много говорил со мною об императоре, — писала Ливен, — и, видимо, весьма доволен вниманием Его Величества, который прислал ему модель одной из приемных комнат в Скаглиоле.

Он поместил ее на почетное место в своей продолговатой галерее. Малахитовая ваза, присланная ему несколько месяцев тому назад нашей доброй императрицей, составляет главное украшение лучшей из его гостиных. Он, очевидно, очень старался поместить эти предметы на вид; поистине, нельзя быть любезнее». Но, как известно, король в Англии «царствует, но не правит», так что его личное отношение никак не могло сказаться на политических баталиях, развернувшихся в кабинете министров и салоне Дарьи Ливен.

События 1828–1829 годов не замедлили сказаться на политической судьбе четы Ливен.

С тех пор как отношения между Англией и Россией стали натянутыми из-за восточных дел, лорд Палмерстон начал опасаться влияния России на востоке, ее честолюбивых замыслов и возможного раздела Турции по соглашению с Австрией. Он подозревал Россию в двойной политике по отношению к Голландии, не мог скрыть своего неудовольствия и по поводу усмирения восстания в Польше. В то время как лорд Грей, довольный благосклонным приемом, оказанным в Петербурге его зятю Джону Лэмбтону, лорду Дарему, летом 1832 года, утешал себя вновь установившимися дружественными отношениями между ним и русским императором, министр иностранных дел Англии лорд Палмерстон действовал совершенно в противоположном направлении.

Весьма важным вопросом для будущих отношений Великобритании и России был выбор посла в Петербург на место лорда Гейтсбери, который в 1832 году просил об отозвании его по причине расстроенного здоровья. Уже в то время, как лорд Дарем находился в Петербурге, делами английского посольства заведовал временный поверенный в делах великобританского правительства сэр Блай, и граф Несссельроде тогда же выразил Дарему желание, чтобы Гейтсбери вернулся в Россию. О том же он просил похлопотать и княгиню Ливен. Она, со своей стороны, просила Грея и Палмерстона и получила согласие.

Но лорд Гейтсбери решительно отказался от своего поста, и Ливен узнала, что кандидатами на его место считались сэр Роберт Эдер и Стратфорд Каннинг, английский посол в Константинополе, известный своими симпатиями к туркам и полякам.

Нессельроде, узнав о предполагаемом выборе, тотчас написал Ливен: «Не допускайте только, чтобы назначили Каннинга, это человек невозможный: подозрительный, обидчивый, недоверчивый. Вдобавок он был невежлив по отношению к Государю, когда он был еще великим князем в Англии, короче сказать, его не примут, поэтому желателен был бы кто-нибудь другой». По словам А. Х. Бенкендорфа, император Николай I и слышать не хотел о Каннинге и, будучи знаком с его политикой в Константинополе, выразился о нем, что «это человек, который видит измену под каждым стулом».

Ливен передала все это Палмерстону и заключила из разговора с ним, что Каннинг не будет послан в Петербург, как вдруг, совершенно неожиданно для себя, прочла в официальной газете о назначении Стратфорда Каннинга посланником к петербургскому двору. Биограф Дарьи Ливен, Эрнест Доде, считает, что «удар, нанесенный этим княгине, был таков, что полученное ею еще ранее от своего двора приглашение приехать летом 1833 года в Петергоф было для нее весьма кстати. Ей было необходимо временно уехать из Лондона и, кроме того, было желательно лично объяснить императору те затруднения, какие ей не удалось преодолеть».

После поездки в Петербург положение Ливен в Лондоне несколько пошатнулось — Палмерстон был озлоблен отказом императора принять Каннинга и по-прежнему не мог простить княгине ее участия в этом деле.

В 1832 году Россия оказала помощь турецкому султану в его борьбе с Египтом, это привело к тому, что в 1833 году был подписан договор между Россией и Турцией, согласно которому последняя должна была закрыть Босфор и Дарданеллы для военных кораблей всех нечерноморских держав.

Естественно, что такой договор вызвал возражения со стороны Англии и Франции. Взаимные отношения Англии и России были настолько напряжены, что к концу 1833 года в Лондоне начали поговаривать о возможности войны.

По словам Гревилля, княгиня Ливен заносчиво говорила, что Россия не желает войны, но и не боится ее; что Англия приняла в последнее время такой оскорбительный тон, что России ничего не остается, как отвечать с чувством собственного достоинства. Она говорила, что Англия напрасно думает, что, действуя совместно с Францией, она может угрожать всей Европе и что ближайшим последствием войны будет падение Людовика-Филиппа. Княгиня жаловалась также на речи, произнесенные в парламенте, и на отзывы газет о России, которыми император и его двор были чрезвычайно возмущены.

Таким образом, к началу 1834 года отношения Англии и России, и, в частности, отношения Ливен к английскому кабинету, были самые натянутые.

Связи между обеими державами настолько испортились, что князя Ливена обвиняли в том, что он умышленно сделал все от него зависящее, чтобы еще более запутать их, а княгиня Ливен встретила в лице Палмерстона беспощадного противника, который после неудавшегося назначения Каннинга решил удалить русского посла и его супругу.

Прошел целый год с отъезда из Петербурга Гейтсбери, а министр и не думал назначить кого бы то ни было послом в Петербург. Тогда русский двор счел себя вынужденным отозвать князя Ливена из Лондона.

По мнению исследователя О. Ф. Сакуна, в английской историографии делались попытки упрощенно представить проблему Ливенов как плод личных мотивов Палмерстона, тогдашнего главы Foreign Ofifce. Такова версия лорда Сэдли (потомка Палмерстона, издавшего в 1943 году переписку Д. Ливен и леди Палмерстон), который писал: «Лорд Палмерстон, министр иностранных дел, которого она считала своим другом, был выведен из себя до потери самообладания ее смелостью и стремлением влиять даже на внутренние дела Англии. Он пришел к решению, что она и ее супруг должны быть удалены из страны, и, имея эту цель в виду, он преднамеренно создал сложную дипломатическую ситуацию, которая заставила царя форсировать события, вынудив его отозвать Ливенов».

В советской историографии проблема отставки четы Ливенов трактовалась более упрощенно, делался акцент на том, что в 1832 году Николай I отказался признать persona grata Стратфорда Каннинга, которого Палмерстон хотел назначить послом в Петербурге. Супругам Ливенам, несмотря на все их влияние при английском дворе, не удалось исчерпать инцидент, и в 1834 году они были отозваны из Лондона.

По мнению исследователя Ж. Ганото, в качестве причины отставки Христофора Ливена следует принимать то, что к этому времени развилась глубокая коллизия интересов Петербургского и Сент-Джеймского дворов — в частности, определенные противоречия, которые породили «португальские дела, русско-турецкая война, волнения в Польше».

Непосредственным поводом явился вопрос о смене посла в Петербурге после ухода в отставку русофила лорда Гейтсбери, который работал там с 1828-го по лето 1829 года. В условиях охлаждения двусторонних отношений британская сторона в течение трех лет (с 1832 по 1835 год) оставляла пост посла в Петербурге вакантным, что означало снижение уровня дипломатических отношений. Лорд Палмерстон сознательно шел на риск вынужденного отзыва (в порядке взаимности) Россией посла Ливена и его супруги, чья влиятельная позиция в английских политических кругах после двадцатилетнего пребывания в Лондоне вызывала беспокойство и раздражение министра. Как заметил Талейран, «как бы ни был прост министр иностранных дел, он всегда будет достаточно компетентным, чтобы избавиться от неугодного посла».

Так, в 1832 году Палмерстон, как истинный дипломат, стал предпринимать шаги для отзыва неугодного ему посла (точнее, его жены) на родину. Он дал на подпись королю Вильгельму IV указ о назначении послом в Россию Каннинга, зная о неприемлемости этой кандидатуры для российской стороны и лично Николая I. Министерство иностранных дел России во главе с Карлом Нессельроде было в курсе антироссийских настроений Каннинга и их личной неприязни с российским императором. Палмерстон в октябре 1832 года послал традиционно необходимый запрос о принятии посла российскому правительству. Официальный — к тому же отрицательный — ответ последовал после длительного молчания Петербурга летом 1833 года. Палмерстон отказывался в 1833–1834 годы назначить другого посла в Россию (долго сохраняя это звание за Каннингом, усугубляя обострение ситуации в этом вопросе). Конфликт из-за кандидатуры Каннинга «явился сильным ударом по самолюбию царя, так что он в конце концов, чтобы внести ясность в ситуацию, предпринял резкие действия, отозвав Ливенов».

В итоге 30 августа 1834 года Христофор Ливен получил указание затребовать паспорта и выехать в Петербург, окончательно покинув Англию.

Личная реакция супругов отразилась в письме Дарьи Ливен брату: «Я нимало не ожидала подобного удара. Неожиданное изменение карьеры, материального положения и нравственной обстановки составляет серьезную эпоху в жизни… В этом положении мне позволительно жалеть о хорошем климате, о великолепном общественном положении, о роскошной, комфортабельной жизни, какой я нигде не найду, и многочисленных друзьях».

В политических и светских кругах Лондона известие об отзыве российского посла явилось определенной сенсацией, вызвав неоднозначную реакцию в общественном мнении Великобритании и подогрев дискуссии о дальнейшей ориентации внешнеполитического курса. Определенные деятели восприняли такой поворот событий с удовлетворением, поскольку в этих кругах Ливены слыли убежденными консерваторами и аристократами. Рупором этих фракций общественного мнения выступила лондонская «Таймс», которая недвусмысленно относила это «землетрясение в дипломатическом мире» за счет «общепризнанного стремления княгини Ливен вмешиваться в политику и оказывать влияние на политику европейских кабинетов».

В других кругах выражалась обеспокоенность «делом Каннинга» и его последствиями, проявлялось сочувственное отношение к Ливенам. Предпринимались попытки ограничить ущерб двусторонним связям. Несколько лондонских дам сложились на прощальный подарок — ценный браслет — для Дарьи Ливен. Лорд Адмиралтейства предоставил корабль за счет правительства, который должен был доставить посла в Петербург. Премьер-министр лорд Грей на заседании парламента воздал представителю России за его деятельность «благодарную признательность» (единственный пример в истории британского парламента).

В прощальном письме премьер-министр дал высокую оценку роли посла и его супруги, отметив, что «трудно будет найти взамен Ливена представителя с равными талантами».

Каковы бы ни были истинные причины, но в 1834 году заканчивается миссия супругов Ливен в Лондоне. По возвращении в Петербург она и ее супруг были приставлены попечителями при цесаревиче Александре. Христофор Андреевич стал также членом Государственного совета. Дарье Христофоровне было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете.

Однако такая «должность» не могла удовлетворить Доротею Ливен, привыкшую принимать у себя в доме светил мировой политики, поэтому вскоре после возвращения она начинает задумываться об отъезде из Петербурга, города с «отвратительным климатом», в Европу.

В России Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение, поскольку своего дома у них не было. Новое назначение князя было обставлено, как отмечала герцогиня де Дино, так, что «могло польстить его самолюбию и утешить». Но для княгини Ливен привыкание к новым условиям оказалось тяжелым. Однообразие жизни в Царском Селе и полное отсутствие кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, ее тяготили. «Мои письма глупы и неинтересны, — отмечала она, — я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра — вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы». К тому же Ливен нелегко было смириться с жесткой дисциплиной, царившей при дворе в России, — жизнь тут ее «несколько парализовала», а «круг идей» местного общества был довольно далек от того, с которым она сжилась за 22 года.

В марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины ее младшие сыновья — Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Трагедия сильно подорвала и без того неважное здоровье Доротеи. Врачи предписали ей на время уехать из России.

Ливен покинула Россию, чтобы обосноваться в Париже. Там ее салон сделался «дозорной вышкой Европы», не уступая в популярности салону мадам Рекамье. Безвременная смерть сыновей, по которым она долго носила траур, не отразилась на ее красоте. В свои пятьдесят с небольшим княгиня Ливен выглядела лет на тридцать пять и по-прежнему привлекала мужчин.

Париж 1837 года оказался идеальным городом для ее авантюрной натуры. Доротея сразу же окунулась в бурную жизнь французской столицы. Поспособствовал этому и Талейран, который издавна питал слабость к красавице княгине и всячески ей покровительствовал. Впрочем, и без его рекомендаций пригласить к себе супругу наставника наследника российского престола и воспитательницу царских детей стремились крупнейшие аристократические семьи Франции.

Однако из Петербурга ее супруг настойчиво давал понять, что император недоволен и требует немедленного возвращения к предписанным обязанностям. Муж однозначно приказывал ей вернуться на родину: «Я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. <…> Я требую категорического ответа, ибо я сам обязан дать через некоторое время отчет относительно тех мер, какие будут приняты мною в случае отказа с твой стороны». Действуя строго в соответствии с указаниями царя, он писал жене, что «разрешает ей жить где бы то ни было, где она пожелает, только не в Париже». Княгиня в ответных письмах старательно уходила от ответа, постоянно ссылаясь на свое здоровье.

Очень скоро Дарья Христофоровна ощутила резко изменившееся отношение к ней со стороны правящих кругов России, она поняла это по поведению графини М. Д. Нессельроде, которая в ту же осень отдыхала в Баден-Бадене. Ливен изливала негодование в письме брату: «Это меня огорчает и вместе с тем удивляет. До сих пор я везде имела счастье сохранить доброе расположение людей, кои считали меня в числе своих друзей. Ныне мое несчастье как будто дает мне на это еще более права. Но я в этом ошиблась, и я чрезвычайно этим оскорблена. Мне до сих пор не приходилось испытать такой изменчивости. Я считаю это естественным последствием того, что все русские, особенно дорожащие высочайшей милостью, подражают во всем г-же Н. и поэтому избегают меня. Это мне испортило мое пребывание здесь».

Она писала своему всесильному брату письма с намерением узнать истинную причину гнева императора, просила его заступиться за нее перед Николаем и добиться разрешения остаться в Париже: «Убедите императора отнестись благосклонно к моей просьбе, ибо мысль заслужить его неодобрение омрачает мне те немногие радости, которые я могу еще найти».

Ливен задавалась вопросом, каковы могли быть причины отказа, и, предполагая, что император ставит ей в вину то, что у нее был политический салон, она защищалась, определяя характер тех собраний, которые происходили у нее по вечерам, иначе, чем это часто было на самом деле.

«Политический салон — это неправда! Да, конечно, у меня бывают политические деятели, т. е. все выдающиеся по уму из разных партий, но в общем бывает всего пять французов: Молле, Гизо, Тьер, Беррье и герцог де Ноайль. Как видите, это люди всяких оттенков. Из числа их у меня бывают запросто только первые два, и я глубоко уважаю и того и другого. Но разве я говорю с ними о политике? Что мне до нее теперь? Я совершенно не в курсе дел, и так как это хорошо им известно, то они в этом отношении ничего не ищут у меня, и вас, может, удивит, если я вам скажу, что с г. Гизо, например, мы говорим преимущественно о религии. Он испытал такие же несчастья, как я, и даже больше, он так же, как и я, лютеранин, человек высоконравственный, и беседа с ним более услаждает мне жизнь, нежели все развлечения и пустая болтовня. Вот лица, которые бывают у меня, да еще некоторые дипломаты с самыми прекрасными принципами, несколько знакомых англичан, путешественники-австрийцы, наш посланник, который навещает меня ежедневно. Вот, дорогой брат, как я провожу время; по вечерам я всегда дома; я никогда нигде не бываю, ни в гостях, ни в театре, ни где бы то ни было. Моя жизнь идет определенно, и это единственное развлечение мне доступное и для меня приятное. Объясните мне, что худого в подобной жизни?»

Видимо, Николаю I не понравилось, что Дарья Ливен с ее политическими и дипломатическими талантами отказалась служить императору на родине, а предпочла свободную жизнь в Париже. К тому же нельзя забывать о том, что в это время (конец 1830-х — начало 1840-х годов) Великобритания и Франция добились заключения Лондонских конвенций о статусе Черноморских проливов, которые ослабили позиции России, закрыв ее флот в Черном море. Однако император не предпринимал никаких активных действий по отношению к возвращению Ливен в Петербург.

Париж, его атмосфера оказались именно тем лекарством от душевных и физических страданий, которое было ей нужно. Политика являлась главной страстью княгини Ливен, она извлекала информацию отовсюду, откуда только можно: из светских бесед и дипломатических депеш, из писем и газет. По словам герцогини де Дино, «получение новостей и разговоры ей необходимы, и она знает лишь одно уединение — для сна». Скука охватывала княгиню всякий раз, когда она оказывалась вдали от источников информации, политических интриг и средоточия власти. Благодаря той же герцогине де Дино мы знаем, как вела себя княгиня вне своей «естественной среды». В июне 1836 г. она принимает приглашение герцогини провести лето в великолепном замке Талейрана Валансэ, превосходившем размерами и неслыханной роскошью дворцы многих монархов Европы, но, приехав туда, уже к вечеру заскучала, несмотря на то что «ее устроили как можно лучше и окружили всяческой заботой». А все потому, писала де Дино, что «здесь нет ни новостей, ни блеска человеческого ума — двух самых важных вещей в ее жизни. Новшества материальной жизни, воспоминания, исторические традиции, красоты природы, спокойная домашняя жизнь, размышления — ничто из этого не было ее привычкой».

Княгиня не теряла надежды, что ей удастся получить разрешение остаться за границей, в Париже; об этом она просила императора лично. В ее письме Николаю I от 18 (30) августа 1836 г. говорится: «Мое пребывание в Париже — это вопрос не выбора, но настоятельной необходимости; рассмотрев его с этой точки зрения, Ваше Императорское Величество не откажет мне».

Вскоре конфликт с императорским двором был улажен, в сентябре 1836 г., находясь в Бадене, княгиня получила долгожданное письмо от брата: «Его Императорское Величество Вам ничего не запрещает и предоставляет полную свободу действий, сожалея только о том, что Ваши привычки и вкусы отдаляют Вас от Вашей родины». И с 1843 года княгиня вновь является корреспонденткой русского двора и сообщает императрице все политические новости, отправляя их в письмах на имя графини Нессельроде (т. н. «зеленые письма»). Императрица за завтраком читала ее письма августейшему супругу, который нередко брал их себе, чтобы, прочитав еще раз, воспользоваться доставленной информацией.

После смерти мужа в 1839 году княгиня получила полную свободу действий и открыто флиртовала с политическими деятелями, которые посещали ее дом. На протяжении десятка лет ее связывали романтические отношения с австрийским канцлером Меттернихом и французским премьер-министром Франсуа Гизо. Благодаря своей близости с Ф. Гизо во время Крымской войны она служила негласным посредником между враждующими сторонами.

О переписке Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно говорила о ней, стараясь показать, что она не заслуживает обвинений в шпионаже. Герцог де Брой так писал об этой стороне деятельности княгини: «Она хотела, чтобы ее салон, в котором первое место принадлежало, разумеется, Гизо, был открыт для иностранных и французских политических деятелей, находившихся в Париже постоянно или проездом, которые могли сообщить ей какие-либо новости дня, без которых она не могла обойтись». Однако, добавлял де Брой, «…разговор со мной казался ей интереснее в те дни, когда я виделся с министром иностранных дел и мог сообщить ей какие-либо новости, которые она не могла получить иным путем».

Чарльз Гревилль, посетивший ее в Париже в 1837 году, записал в своем дневнике: «Ее салон представляет нейтральную почву, у нее бывают люди всех партий, так что там можно встретить самых ярых противников, мирно и любезно беседующих между собой. При подобных условиях ее присутствие в Париже должно быть весьма полезно двору, так как подобная женщина всегда сумеет сделать какое-нибудь интересное и полезное наблюдение».

Как видно из этих свидетельств, в своей эмиграции Ливен не потеряла навыков ведения политического салона, однако до прежней славы уже было далеко. Тем не менее Доротея Ливен оставила яркий след в истории дипломатии Европы, ее реальное политическое влияние выходило далеко за рамки функций просто жены посла России в Лондоне. Не случайно, в отличие от отечественной историографии, в зарубежных исследованиях по внешней политике и истории дипломатии политическому салону княгини Ливен отводится место одного из важнейших центров влияния на арене международной политики в 1820–1840-е годы.

Характер Дарьи Ливен позволил ей преодолеть моральные и социальные барьеры общества своего времени и занять заметное место в международной политике. Княгиня Ливен с самого рождения получила возможности общаться в самых высших кругах — как мы уже говорили, ей покровительствовала вдовствующая императрица Мария Федоровна, — однако, став женой российского посла сначала в Берлине, затем в Великобритании, Ливен могла навсегда остаться на вторых ролях — быть женой посла, выполняя представительские функции по протоколу. Тем не менее личность княгини не позволила ей смириться с подобным положением дел, и она использует все свои возможности — личное обаяние, великолепное образование, неординарный ум и родственно-дружеские связи — для того, чтобы не просто оказаться в центре политических событий, но и стать их прямой участницей, превратив резиденцию посла в политический салон, по сути, являвшийся неофициальным центром принятия политических решений международного масштаба.