Долгое время считалось, что «историю пишут победители». В массовом сознании преобладал героико-патетический подход к описанию вооруженных конфликтов и их последствий. Отчасти из-за масштабных Наполеоновских войн, а отчасти из-за колониальной политики Британии, Франции и других ведущих держав того времени. Во всех этих конфликтах аристократия играла ведущую роль, поскольку ее представители занимали практически все командные должности в армии и на флоте. Наиболее ярко такое отношение к войне иллюстрирует информативная цитата из романа «Четыре пера» А. Мейсона (1902):

«— Дед убит ядром на корабле Нельсона, отец погиб в Инкермане, с дяди сняли скальп индейцы. Хорошая семья, есть что вспомнить.

— Он застрелился?

— Конечно.

— По крайней мере, ему хватило мужества застрелиться.

— Мужества? А что еще ему оставалось делать? Трусам нет места в Англии»[36].

В дальнейшем новые виды вооружения и тактики только усилили свое господство на поле боя, формируя новый облик вооруженных конфликтов. Однако своего апофеоза тенденция тотального уничтожения достигла в Первой мировой войне. Поначалу, как это ни странно, перспектива Великой войны вызывала неподдельный оптимизм у всех сторон будущего конфликта. Даже появилось такое выражение: «Джентльмены идут на войну». На то, что стало впоследствии мировой бойней, шли, словно на праздник или на пикник.

Важно отметить, что философом, осознававшим ужас предстоящей мировой войны, оказался великий русский мыслитель Николай Бердяев. Его фундаментальная работа «Судьба России» ценна для нас, прежде всего, огромным гражданским мужеством философа, которого не захотели слушать на волне милитаристского угара и военной эйфории, переходящей в истерию. «И та война, которая началась в конце июля 1914 года, есть лишь материальный знак совершающейся в глубине духовной войны и тяжелого духовного недуга человечества. Война не создала зла, она лишь выявила зло… Внутренняя война была прикрыта лишь поверхностным покровом мирной буржуазной жизни…»[37] — констатировал Бердяев.

Но очень скоро массовое применение тяжелой гаубичной артиллерии, отравляющих газов, пулеметов, аэропланов и танков превратили Первую мировую войну в настоящий промышленный конвейер смерти. Фактически впервые в мировой истории война утратила практически все черты героики, личного мужества и самопожертвования. Героизм отдельно взятого солдата или офицера уже ничего не решал по сравнению с разрушительной мощью 152-мм или более мощного осколочно-фугасного снаряда, выплевывающего 800 пуль в минуту пулемета системы Хайрема Максима. Отметим — первым в мире оружием с автоматикой на основе отвода пороховых газов из канала ствола. Мужество уступало под натиском горчичного газа, названного впоследствии по месту его первого применения ипритом, от речки Ипр.

Да, беспримерное мужество защитников русской крепости Осовец и печально знаменитая «Атака мертвецов» 24 июля (6 августа) 1915 года после применения противником отравляющих веществ стала впечатляющим событием и образцом мужества русских солдат. Но в конечном итоге осталась всего лишь одним из эпизодов.

Символом бессмысленных жертв Первой мировой войны стала, несомненно, битва при Вердене, или же «Верденская мясорубка». У небольшого французского города почти за год наступления германских войск и последующего контрнаступления французов с 21 февраля по 18 декабря 1916 года на фронте шириной всего 15 километров обе стороны потеряли порядка 1 000 000 человек, причем только убитыми — до 43 000 человек. Никаких тактических результатов сражение не принесло.

Трагические реалии Первой мировой войны ярко описал немецкий писатель Эрих Мария Ремарк в произведении «На западном фронте без перемен», увидевшем свет в 1929 году, — в наиболее популярном антивоенном романе. Сам автор воевал в окопах и даже был награжден Железным крестом, но отказался от награды по этическим соображениям. «Снаряды, клубы газа, танковые флотилии — задавить, разъесть, убить. Дизентерия, грипп, тиф — задушить, сжечь, убить. Окопы, лазарет, братская могила — больше никаких возможностей»[38] — так описывал Ремарк реалии позиционной войны на Западном фронте.

Такой же промышленный характер боев Первой мировой войны подчеркивал и другой участник тех событий — писатель и мыслитель Эрнст Юнгер. Он воевал на Западном фронте с декабря 1914 по ноябрь 1918 года в составе 73-го ганноверского фузилерного полка. Участвовал в боях при Сомме, Пашендале, Камбре. Эрнст Юнгер получил 14 ранений, был произведен из рядовых в офицеры и трижды награжден. Наиболее известное из его произведений о событиях Первой мировой войны — «В стальных грозах»[39] на основе фронтовых дневниковых записей.

В другой книге — «Рядовой Штурм» — Юнгер пишет следующее: «Затерянность в пространстве смертельного одиночества, от которого негде скрыться, мощь стальных дальнобойных машин, невозможность передвигаться не иначе как ночью выдавали за произошедшее застывшую массу титана. В смерть бросались, не помня себя, и она настигала, приходя неизвестно откуда. Рассчитанный выстрел искушенного стрелка, прицельный огонь орудий вместе с восторгом единоборства уступили место неразборчивому пулеметному огню и сконцентрированным артиллерийским ударам. Решение можно было вычислить арифметически: кто накрыл определенную площадь в квадратных метрах большим количеством снарядов, тот зажимал уже победу в собственном кулаке. Грубый натиск масс на массы, кровавая схватка производства с производством, изделий с изделиями — вот что такое была битва»[40].

В рамках поиска концептуального превосходства над противником в период Первой мировой войны стоит вспомнить теорию итальянского генерала Джулио Дуэ (1869–1930), которая впоследствии оказала огромное воздействие на развитие взглядов генералитета ведущих мировых стран на вооруженный конфликт как феномен человеческого бытия. Концепция превосходства в воздухе как одном из путей выхода из тупика позиционной войны относится к периоду Первой мировой войны. Так, еще в 1915 году итальянский генерал предложил применить 500 бомбардировщиков в Первой мировой войне против Австрии. Его план был отвергнут, а сам Джулио Дуэ за критику руководства был приговорен к тюремному заключению. Но впоследствии в 1921 году он обосновал свои идеи в фундаментальном труде «Господство в воздухе»[41].

При этом Джулио Дуэ предлагал использовать массированные удары авиации не только и не столько против собственно вооруженных сил на передовой, сколько против гражданской и промышленной инфраструктуры противника с целью лишения его сил и средств вести войну. Немаловажным фактором военный теоретик считал физическое и моральное воздействие массированных авиаударов на гражданское население.

Он предлагал наносить удары по критически важным объектам инфраструктуры. В этом контексте он даже предлагал варианты боевой загрузки самолетов для подобных опустошительных атак. Треть нагрузки должна приходиться на фугасные авиабомбы для разрушения зданий и сооружений; треть — на зажигательные, чтобы спровоцировать массированные пожары и еще треть — это химические боеприпасы, которые помешали бы пожарным бороться с огнем. Также Джулио Дуэ настаивал на массированном первом ударе и применении только одного типа ударного самолета. До самой смерти в 1930 году он отстаивал свою доктрину воздушной войны, которая в некоторой степени стала аналогом блицкрига, разработанного уже генералами вермахта в нацистской Германии. Его доктрина «воздушной войны» в определенной степени стала пророческой. Ее применимость в дальнейшем на поле боя подтвердили массированные бомбардировки в ходе Второй мировой войны таких городов, как Лондон (1940), Ленинград (1941–1944), Сталинград (1942), Гамбург (1943), Дрезден (1945), Токио (1945), атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки (1945).

Забегая вперед, отметим, что в дальнейшем доктрина господства в воздухе Джулио Дуэ повлияла на формирование «воздушно-наземной войны» — AirLand Battle, сформулированной впервые в полевом уставе ВС США FM 100—5 от 1982 года, а также на дальнейшее развитие военной мысли, итогом которого в настоящее время стала концепция сетецентрической войны, о которой речь пойдет в следующих главах этой книги.

Другим возможным выходом из «позиционного тупика» Первой мировой войны стало применение еще одной качественной новинки вооружений — танков. Впервые качественно новые бронированные гусеничные машины с пулеметным, а позднее — с пулеметно-пушечным вооружением применены в 1916 году при прорыве немецких укреплений во Франции на реке Сомма английской армией.

Выдающийся писатель и очевидец боев Эрих Мария Ремарк описывал появление танков на поле боя Первой мировой войны так: «Танки, бывшие когда-то предметом насмешек, стали теперь грозным оружием. Надвигаясь длинной цепью, закованные в броню, они кажутся нам самым наглядным воплощением ужасов войны. Орудий, обрушивающих на нас ураганный огонь, мы не видим, стрелковые цепи атакующего нас противника состоят из таких же людей, как мы, а эти танки страшны тем, что они — машины, их гусеницы бегут по замкнутому кругу, бесконечные, как война. Они — подлинные орудия уничтожения, эти бесчувственные чудовища, которые ныряют в воронки и снова вылезают из них, не зная преград, армада ревущих, изрыгающих дым броненосцев, неуязвимые, подминающие под себя мертвых и раненых стальные звери. Увидев их, услыхав тяжелую поступь этих исполинов, мы съеживаемся в комок и чувствуем, как тонка наша кожа, как наши руки превращаются в соломинки, а наши гранаты — в спички»[42].

Художественная сила этих строк убедительно передает ощущения людей, оказавшихся в пограничной ситуации и познавших реалии бытия-к-смерти — по Мартину Хайдеггеру[43]. Подобное состояние сам философ характеризует как отождествление наличного бытия — Dasein с возможностью смерти, как «абсолютного ничто», то есть Das Nichts. Такая двойственность и позволяет определить экзистенциальную сущность бытия и его полноту для отдельного индивидуума. «Смерть всегда моя»[44], — писал Хайдеггер. В этом и заключен мировоззренческий переворот, который своей глубиной восприятия и переживания новых явлений формирует и новую парадигму войны и мира.

Не менее ярко показано в этом эпизоде и подавляющее качественное превосходство первых танков, которое переводит на качественно новый уровень все восприятие ужасающих реалий войны. Ни окопы или инженерно-саперные заграждения, ни даже огонь своей артиллерии не могут больше гарантировать защиты пехоте. С момента появления танков на поле боя в 1916 году они остаются основной боевой силой на полях сражений вот уже более ста лет.

По итогам Первой мировой войны произошел распад трех из четырех воюющих империй: кайзеровской Германии, Австро-Венгрии и Российской империи. На фоне острого социально-экономического кризиса в послевоенной Европе обострилась и сформировалась новая детерминанта исторического процесса — классовая борьба.

Ее основной движущей силой стало так называемое «потерянное поколение». В своей следующей книге «Три товарища», изданной в 1932 году, Эрих Мария Ремарк обратился к проблематике «потерянного поколения» в послевоенной Веймарской Германии. Сам термин впервые прозвучал в романе Эрнеста Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой», изданном в 1964 году, где автор размышляет о событиях Первой мировой войны и последующего периода. В дальнейшем определение «потерянное поколение» прочно войдет в обиход и будет в основном применяться в отношении солдат, переживших тот или иной вооруженный конфликт. Стоит отметить, что катастрофическая ситуация «потерянного поколения» и понесенные людские и экономические потери по итогам Первой мировой войны определили не только умонастроения интербеллума, но и все последующие глобальные процессы мировой политики второй половины XX и отчасти XXI века.

В труде «Бегство от свободы» немецкий экзистенциалист и неофрейдист Эрих Фромм писал: «Первая мировая война представлялась многим последней битвой, а ее завершение — окончательной победой свободы. […] Требовалась еще одна война, чтобы покончить с войнами»[45]. И она произошла.

Вторую мировую войну (1939–1945) не зря называют «войной моторов». Концепция гитлеровского блицкрига стала молниеносным ответом на кризис «позиционного тупика» и «Верденскую мясорубку» Первой мировой. Сочетание танковых клиньев, пикирующих бомбардировщиков, вымуштрованной мотопехоты на бронетранспортерах и традиционно мощной немецкой гаубичной артиллерии стало поистине дьявольским. Польша сопротивлялась вермахту всего лишь две недели, Франция — около пары месяцев. Традиционно считается, что поляки, французы и войска Британского экспедиционного корпуса обладали крайне низкими морально-волевыми качествами, однако рискнем предположить, что это не совсем соответствует действительности. Просто войска европейских стран, противостоящих Третьему рейху, привыкли к «классической войне», в которой наступление идет по всему фронту, после массированной артподготовки. Вермахт действовал совершенно иначе: быстрые удары по слабым местам обороны противника — как правило, встык соединений. Быстрый прорыв танковых и механизированных клиньев, фланговый обхват, перерезание коммуникаций и линий снабжения. Нередко стратегически важные объекты, такие как перекрестки дорог и господствующие высоты, захватывались передовыми отрядами мотоциклистов с пулеметами за счет фактора внезапности и удерживались до подхода основных сил противника.

Примечательно, что один из авторов самой концепции блицкрига и «отец» панцерваффе — генерал-полковник танковых войск Гейнц Гудериан имел прозвища Schneller Heinz — Быстроходный Хайнц или же Heinz Brausewetter — Хайнц-ураган. Важно отметить, что наряду с пушками и пулеметами он считал радиосвязь таким же оружием блицкрига. Соответственно, уже тогда передача оперативной информации на поле боя считалась концептуально важной. В дальнейшем, как мы увидим, эта тенденция будет только развиваться.

Именно тем, что Красная армия в ходе Великой Отечественной войны летом 1941 года столкнулась с новейшей тактикой блицкрига, и обоснованы отчасти те огромные потери на начальном этапе масштабного вооруженного противостояния в XX веке.

Командованию Красной армии пришлось переосмысливать и собственные оперативные доктрины, основанные на довоенных представлениях о «стремительном ударе» и разгроме противника «малой кровью и на его территории». В суровой действительности лета — осени 1941 года крови советских солдат и командиров, мирных жителей было слишком много… Однако следует отметить, что ни одна страна до сих пор не сталкивалась с революционной на тот момент тактикой блицкрига и настолько обученными этой тактике войсками вермахта. Так или иначе, но продвижение на восток для гитлеровцев оказалось сопряжено с такими потерями, которые они не несли до этого ни в одной из европейских кампаний.

Уже под Москвой командование Красной армии применило новую тактику танковых засад. Командующий 4-й танковой бригадой полковник Михаил Ефимович Катуков, действуя в боях под Москвой на Мценском и Волоколамском направлениях, успешно реализовал маневренную тактику танковых засад и заслонов. Впоследствии по итогам контрнаступления под Москвой в декабре 1941 — январе 1942 года его танковая бригада была переформирована в 1-ю гвардейскую танковую.

Дальнейший стратегический перелом Великой Отечественной войны нами видится не только в качественном и количественном росте Красной армии, но и переосмыслении концепции наступательных операций с глубокими фланговыми охватами противника, по сути — с «красным блицкригом». Концептуальное переосмысление идеи современных наступательных операций позволило, на наш взгляд, выработать новую стратегию и тактику. Так, например, в ходе крупнейшей в масштабах Второй мировой войны Белорусской наступательной операции «Багратион» с 23 июня по 29 августа 1944 года была фактически разгромлена Группа войск «Центр» вермахта, порядка 400 000 солдат и офицеров вермахта и СС были убиты или взяты в плен. Из 47 немецких генералов 21 был взят в плен. Они прошли под конвоем вместе с 57 600 немецкими солдатами и офицерами по Москве 17 июля 1944 года. После чего мостовые за ними специально и показательно были отмыты поливальными машинами.

Таким образом, в успехах Красной армии в разгроме «машины войны» Третьего рейха немаловажную роль сыграло именно переосмысление военной концепции — а это уже область в том числе военной философии. Можно сказать, что советские танки во Второй мировой войне перекроили политическую карту Европы, став решающим фактором в мировой политике. Концепции глубоких танковых прорывов переосмысливались военными теоретиками. А сама знаменитая «тридцатьчетверка» стала одним из узнаваемых символов Победы. Таким образом, вид вооружений сформировал новые образы и смыслы, которые позже закрепляются в исторической памяти в виде стойких юнгианских архетипов. Притом от философии техники произошел качественный переход к всеобъемлющему философскому осмыслению роли Советского Союза в победе над Третьим рейхом как олицетворением абсолютно дегуманизированной глобальной «индустрии смерти». По сути, абсолютным злом, получившим материальное воплощение в нашей парадигме бытия.

Невиданное развитие науки и техники всего за семь лет Второй мировой войны привело к появлению принципиально новых средств вооружения: реактивных самолетов, баллистических («Фау-2») и управляемых крылатых ракет («Фау-1»), радиолокации, атомного оружия. Кроме того, прежние технические средства эволюционировали до неузнаваемости. Например, танки прошли длинный путь развития от небольших вспомогательных машин для поддержки пехоты и кавалерии до бронированных монстров с мощнейшими орудиями калибром более 100 мм, настоящих «сухопутных крейсеров», едва ли не единственного средства прорыва долговременных полос обороны противника.

Но помимо этого, в социально-философском контексте Вторая мировая война стала тем полем боя, где впервые столкнулись государственные идеологии.

Гитлеровский национал-социализм, итальянский фашизм, японский дзайбацу в той или иной мере отстаивали агрессивную исключительность одной нации перед всеми остальными. Этим оправдывались грандиозные по масштабам и жесткости военные преступления. Концлагеря, заранее спланированный геноцид русских, украинцев, белорусов, сербов, евреев, цыган, а на востоке — китайцев и представителей других народов. Многочисленные факты военных преступлений стали следствием распространения нацистской идеологии.

Такой античеловеческой экспансии противостояли идеологические установки СССР и ряда других социалистических стран, а также либерально-демократический мир союзников по антигитлеровской коалиции — США, Британии и Франции.

Идеология и раньше присутствовала на поле боя, но в ранние времена она практически всецело преломлялась через доктрину веры. В реалиях же Второй мировой войны произошло столкновение уже светских идеологических доктрин, на которых основывалось социально-политическое устройство как стран оси, так и антигитлеровской коалиции.

Более того, с победой в 1945 году над гитлеровской Германией и ее союзниками идеологическое противостояние между странами Запада и социалистического лагеря послужило основой для так называемой холодной войны 1946–1991 годов — масштабного геополитического противостояния сверхдержав — США — СССР. Подобное геополитическое противостояние с его крайне радикализированными идеологическими установками только подхлестнуло идеологический процесс, переведя рефлексию над Второй мировой войной в социально-политическое русло.

Таким образом, в философском контексте осмысление тех безусловно масштабных событий и глобальных результатов Второй мировой войны происходило сквозь призму идеологических нарративов противоборствующих военно-политических блоков Оси: Берлин — Рим — Токио и стран антигитлеровской коалиции.

Вполне естественно, что Советский Союз, пользуясь авторитетом победителя в континентальной войне против Третьего рейха и его сателлитов, стремился к вполне логичному в сложившихся геополитических реалиях расширению зоны своего геополитического влияния в Европе и во всем мире. Подобная тенденция, основанная на вполне реальных военно-политических успехах, подтвержденных результатами Тегеранской конференции 1943 года, Ялтинской конференции 1945 года, Потсдамской конференции 1945 года, Нюрнбергского трибунала 1945–1949 годов, и сейчас является основой послевоенного мироустройства.

Однако отдельные представители США и Западной Европы настроены на пересмотр политических, а также идеологических результатов Второй мировой войны. Наиболее ярко подобные тенденции заметны в области военной мемуаристики. На Западе выходили из печати не только переводы вышедшей в 1969 году книги «Воспоминания и размышления» маршала Победы и четырежды Героя Советского Союза Георгия Жукова. А также «Солдатские истории» изданные в 1951 году, в русском переводе — «Записки солдата» американского генерала Омара Брэдли.

Но и «Утерянные победы», написанные в 1955 году, одного из самых значимых фельдмаршалов вермахта Эриха фон Манштейна. Примечательно, что уже в 1958 году книга была переведена на английский язык для широкой читательской аудитории в Великобритании и США. Таким образом решался в том числе и социально-политический запрос периода холодной войны на преуменьшение роли СССР в победе во Второй мировой войне. Примечательно, что после публикации в интервью с Эрихом фон Манштейном журналисты немецкой еженедельной газеты Zeit поинтересовались у автора: «Что бы это значило для мира и для Германии, что бы это значило для такого христианина и джентльмена, как Манштейн, если бы эти победы не были потеряны?»[46] Данный вопрос полагаем риторическим.

В настоящее время на фоне вооруженного конфликта в Донбассе, начавшегося в 2014 году, и спецоперации России по денацификации и демилитаризации Украины подобные тенденции по «глорификации» радикального национализма и нацизма только усилились.

Опасность подобного пагубного подхода в общественно-политическом контексте заключается в том, что перевернутая на 180 градусов точка зрения относительно восприятия Второй мировой войны и рефлексии над ее событиями открывает «окна Овертона» для радикальных идей, таких как возрождение в том или ином виде идей нацизма или крайне радикализированного национализма. Происходит формирование не просто антироссийской риторики, но именно — неонацистской, как это произошло в 2014 году на Украине. Также можно привести пример все той же антироссийской риторики прибалтийских государств, культивирующих умонастроения обширной категории собственных граждан, направленные на возрождение неонацистских взглядов.

Вызывает тревогу и снос мемориалов советским воинам-освободителям, который происходит ныне на территории Украины и других враждебных России государств. Но проблема в том, что память о событиях Второй мировой войны является неотъемлемой частью самой европейской и мировой истории.

Более того, радикально настроенные общественные течения на Украине сносят вообще все монументы и мемориалы, относящиеся к русской культуре. Подобное полагаем недопустимым. Поскольку это противоречит основным положениям ООН и ЮНЕСКО по сохранению Всемирного культурного наследия, в которое русская культура со своими достижениями входит наравне с представителями всех остальных мировых культурных парадигм.

Понятно, что подобные социально-политические явления имеют своей целью ослабление влияния Российской Федерации на международной арене. Соответственно, в рамках отстаивания русской социокультурной идентичности необходимо прилагать усилия к сохранению исторической памяти о событиях Великой Отечественной войны, направлять усилия, в том числе и отечественной философской мысли, на объективную оценку этого одного из величайших и самых разрушительных военных конфликтов в современной истории человечества.

Уровень социально-политических и социокультурных преобразований, вызванный событиями Второй мировой войны, был столь масштабным, что породил и соответствующую реакцию ведущих мыслителей того времени. Осмысление последствий Второй мировой войны с общегуманистической точки зрения способствовало зарождению и расцвету качественно новой философской доктрины — экзистенциализма. Жан-Поль Сартр, Альбер Камю, Эдмунд Гуссерль, Мартин Хайдеггер, Карл Ясперс, Эрих Фромм стали выразителями мысли целой эпохи, сформировав мощные философские школы.

Своеобразный итог Второй мировой войны в мировоззренческом контексте подвел труд Карла Ясперса «Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии» — Schuldfrage, увидевший свет в 1946 году.

На многочисленных исторических примерах мы проследили, как совершенствование вооружений и концепций его применения исходит из стремления противоборствующих сторон получить не только количественное, но и качественное превосходство над противником. При этом оружие, все больше усложняясь, само становится одной из ведущих детерминант социально-политического и культурно-исторического процесса. Гусеницы танков — сначала вермахта, а затем и Красной армии в середине XX века фактически перекроили политическую карту Европы, оказав глобальное влияние на весь послевоенный мир. Причем мир — и как мироустройство, и как геополитическую парадигму.

В соответствии с диалектическим законом преобразования количества в качество концептуальное развитие военного искусства переходит уже в область идеологии как формирования новых смыслов и закрепления их на уровне «коллективного бессознательного», согласно концепции Карла Густава Юнга[47]. В дальнейшем, как мы увидим, подобная тенденция взаимного влияния военной сферы на гражданскую жизнь, и наоборот, будет только усиливаться. Тоже согласно диалектической энантиодромии, то есть единства и взаимной борьбы противоположностей.

В философском проблемно-предметном поле стоит отметить, что Вторая мировая война началась с господства одной идеи — превосходства так называемой «арийской расы» в рамках концепции национал-социализма Адольфа Гитлера. А завершилась экзистенциальным пониманием вины, сформулированным Карлом Ясперсом.

Более того, победа во Второй мировой и в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов укрепила идеологические позиции социализма как новой, более прогрессивной идеологии. В дальнейшем противостояние двух глобальных идеологических и мировоззренческих концепций привело к длящемуся несколько десятилетий конфликту под названием «холодная война». Следовательно, сама история доказала, что наиболее важным детерминирующим фактором в системе мировосприятия человека является идея. Однако, согласно законам диалектики, и методы ее воплощения играют важную роль.

Особо отметим, что одна из самых опустошительных мировых войн, ставшая для населения СССР Великой Отечественной войной, одновременно явилась экзистенциальным испытанием, выпавшим на долю советского народа. И стимулом к осознанию подлинных ценностей — жизни, свободы, добра, ответственности, взаимовыручки. Это нашло свое отражение и в исторической памяти нашего народа — той сокровищнице, к которой все мы обращаемся во времена суровых испытаний. Великая Отечественная война оказала огромное влияние на культуру русского народа. Сформировала не только концепцию в абстрактно-логической плоскости философского восприятия и осмысления, но и в чувственной. Если своеобразным философским итогом на Западе стала, без сомнения, выдающаяся работа Карла Ясперса «Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии», то мы, русские, сформировали свою, чувственную концепцию восприятия Великой Отечественной войны. Не ошибемся, если скажем, что она сформулирована в песне Эдуарда Колмановского на стихи Евгения Евтушенко «Хотят ли русские войны?».