Будильник зазвонил в семь утра – Костомаров перевернулся на правый бок, торопливо выключил его и прислушался. Сам он не спал с пяти, как теперь часто бывало, но вставать не хотелось. Лежал и надеялся, что мелодия не разбудила Зайку.

Снаружи капал мерзкий сентябрьский дождь, несильный, взвесь в воздухе и редкие капли на карнизе. Настроение было ни к черту.

Зайка не проснулась и продолжала сопеть в своей комнате, на нижнем ярусе детской кровати. Покупали когда-то по акции, с прицелом на второго. Это не произносилось вслух, он хотел, а Ленка молчала, но на кровать согласилась. Ленка… Она же должна заехать повидаться.

Тихонько прошел на балкон, стараясь не шлепать голыми ступнями по линолеуму, сдвинул щеколду на старой двери и поежился от волнующей утренней прохлады. Закурил.

Бутово просыпалось неотвратимо. Вокруг высоток начинали мельтешить черные точки – местные летуны уже давно предпочитали выходить через окна. В доме напротив тучный лысоватый мужчина, в плаще, с дорогим портфелем перевалился через парапет балкона, вскрикнул и по привычке закрыл лицо руками. Нырнул вниз, пролетел два этажа, а затем начал уверенно набирать высоту. Костомаров проследил за тем, как он превращается в точку и исчезает в тучах, и увидел на стене того же дома новый экран. Еще вчера его не было. Экран крутил один и тот же социальный ролик.

«Вспышка в тебе», – гласила надпись сначала.

Дальше был горящий многоэтажный дом и страдания на лицах жильцов. Потом дом уменьшался и оказывался на ладони белозубого мужчины в форме. Рядом с ним стояла столь же белозубая женщина, которая ледяным дыханием тушила пожар. Камера спускалась ниже – и вот уже ребенок-вундеркинд лет шести проектирует новый дом.

«Раскрой свои возможности». – Дальше контактный телефон и адрес электронной почты.

Костомаров перевел безразличный взгляд на дорогу. Какое откровенное мошенничество!

Все возможности проявились сразу после вспышки, больше раскрывать было нечего. Не дали – значит, не дали. Шагай лепить картонные коробочки или садись у метро просить милостыню.

Внизу во дворе, на серой земле с грязными желтыми листьями, уже начинал таять вчерашний каток: нетерпеливые школьники надышали прошлым вечером, а потом до полуночи с визгом катались на распакованных прежде времени коньках.

– Салют, – послышалось откуда-то справа.

Ленка висела в воздухе у балкона, одетая по форме: гидрокостюм, бронежилет, плотно облегающий череп анатомический шлем, на руках перчатки, на ногах серые брюки со вшитыми пуленепробиваемыми пластинами. Тяжелые ботинки.

– Дверь есть, – напомнил Костомаров, отщелкивая недокуренную сигарету. Ленка неодобрительно проводила бычок взглядом и пожала плечами:

– Так быстрее. Зайка спит?

– Встала уже, наверное. – Костомаров открыл дверь балкона, приглашающе махнул рукой.

На кухне работал маленький телевизор.

Она пила чай, он – кофе.

В новостях показывали про наводнение в Перу.

Сонная Зайка ела кашу и расспрашивала:

– Мам, а ты много бандитов поймала? Как Супермен?

– Я не ловлю бандитов, малыш, я помогаю тем, кому нужна помощь после стихийных бедствий. Ты помнишь, что такое стихийное бедствие?

– Пожар? – Зайка перестала жевать.

– Пожар, наводнение, ураган… Доставляю им еду, одежду… Помогаю из-под завалов выбраться.

– Лучше бы бандитов, – уверенно сказала девочка, а Костомаров про себя криво усмехнулся. Вопреки советам психологов, мультики с мордобоем они смотрели каждый вечер.

– А пули от тебя отлетают? А с нами ты жить не хочешь? – Костомаров увидел, что супруга скривилась от внезапного вопроса, как от зубной боли.

– Малыш, слишком многим людям нужна моя помощь. Я ничего не буду успевать. – Он ненавидел этот учительский тон.

Зайка насупилась.

– Лучше бы не было Вспышки, – пробормотала она, дожевывая кашу.

Ленка вздохнула, она быстро закипала в таких разговорах.

– А ты не хочешь переселиться в комьюнити? Там много таких же деток и взрослых… Всегда есть чем заняться, весело, – без особой надежды спросила Ленка. Разговор был пустой, и заводила она его не в первый раз.

– Нет, – хором сказали мужчина и девочка.

– Мы как-нибудь так, – процедил сквозь зубы Костомаров.

Ленка вспомнила вторую дежурную тему для беседы:

– Зайка, а полетать не хочешь? С мамой? Знаешь, как здорово… Я тебя пристегну, в облака поднимемся… Оденешься потеплее…

Плоское Зайкино лицо, со слишком широко посаженными под массивным лбом глазами, сделалось злым. Рот скривился, обнажив неровные зубы.

– Не хочу! Не хочу! Там высоко! Не-при-ят-но! Не хочу!

Костомаров, чтобы сменить тему, достал из шкафчика «Коровку» и, развернув, положил перед ребенком.

– Ты сейчас туда? – спросил он, кивнув на телевизор, в котором продолжали тонуть перуанцы.

– Да, надо вылетать. – Ленка вздохнула, пытаясь спрятать прущую наружу гордость за статус и способности. – Я к вам заскочу на днях, как вернусь.

И тише, уже только для Костомарова:

– Ты б подумал про комьюнити. Безопасно, работа найдется.

– У меня есть работа. Без концлагеря.

Теперь злым и уставшим стало ее лицо.

– Нам сложно выполнять свои функции, когда вы…

– Не под присмотром? – ощетинился Костомаров. – Ты давай пожары туши. С каким-нибудь хером летучим нового ребенка заделаешь, нормального. Будет огнем срать.

– Папа… – послышалось из-за стола.

Костомаров закрыл рот и почувствовал, что горит. «Нормального». Идиот.

Зайка, к счастью, не услышала – просто показывала, как аккуратно она умеет сворачивать в трубочку фантики от конфет.

– Давай уже. – Он открыл балконную дверь. – Нам выходить пора.

* * *

У подъезда уже сидели бабки. Одна из них – Костомаров знал точно – приобрела способность видеть сквозь абсолютно все. Он поежился, проходя мимо. Вторая шевелила пальцами над клочком земли у скамейки – оттуда, извиваясь, медленно лез крошечный подсолнух. Костомаров про себя называл ее Ядовитым Плющом, как злодейку из комиксов про Бэтмена. К обеду начнут лузгать.

Первая бабка, не сводя настороженного взгляда мерцающих голубым цветом глаз с Зайки, неудовлетворенно процокала:

– Ребятенка не одел, вон опять без свитера идет.

– Куртка теплая, Марь Пална, – заискивающе улыбнулся Костомаров, выматерившись про себя.

Впрочем, та уже не обращала на него внимания: следом за ними из подъезда выходила девушка Саша с девятого этажа, куда более ценная добыча для старушки с рентгеном, поскольку принципиально не носила белья. Это обстоятельство Костомарову в первый и единственный раз открылось по большой пьяни, вскоре после того, как Ленка от них съехала. С тех пор они с Сашей предпочитали не общаться.

– Застудишь! – гаркнула Марь Пална, но Саша предпочла ее не заметить, лишь прицельно плюнула в маленький подсолнух и твердо зашагала к автобусной остановке. Неокрепший стебель задымился.

– Проститутка, а, – в сердцах зашипела вторая старушка и начала заново растить свой обед.

У метро собралась толпа, поезда теперь ходили редко, люди либо предпочитали добираться самостоятельно по воздуху, либо пользовались услугами баржеводов, которые стоили недешево.

Одна баржа, сваренная из корпусов трех микроавтобусов, как раз заполнялась. Табличка на борту гласила: «Бутово – Киевская» Не отпуская Зайкиной руки – ей все было любопытно, и она, как всегда, вертела головой, – Костомаров поинтересовался у стоявшего рядом с баржей азиата:

– Почем?

– Взрослый двести, детский сто. Минут через пять поедем.

Костомаров замялся: денег до завтра оставалось совсем мало. Ленка все обещала, но не занесла.

– Миша! – послышался окрик с баржи. Костомаров обернулся.

На барже сидел Серёгин, как всегда радостно скалясь. Помятый, невысокого роста человек пятидесяти лет, они когда-то работали вместе на заводе, а теперь тот жил в соседнем корпусе. С вечной сигаретой: баржа была открытая.

Год назад Костомаров встреч с ним избегал, а встретив, старался не заметить или уйти поскорее. Тот постоянно травил бородатые анекдоты и сам же над ними смеялся, а еще имел суждения по любому поводу.

Теперь он стал единственным человеком, с которым было нормально: Вспышка тоже его обошла.

Костомаров кивнул, показывая, что услышал, и расплатился с баржеводом.

– Как жизнь молодая? – Как только они уселись на жесткие кресла, Серёгин выдал Зайке конфету из кармана засаленной спецовки.

– Шумим потихоньку. Нашел чего?

– Шабашку-то? Да, обещали на месяцок занять. Деньги хорошие.

– А с предыдущей чего? – Костомарова вопрос работы терзал давно.

Серёгин помрачнел.

– Знаешь, как теперь дома строятся? Берут штук двадцать-тридцать этих. – Он неприязненно кивнул на баржевода, который стоял далеко и слышать их не мог. – Загоняют на площадку. Сверху прораб летает, из самых сильных, чтобы лазером отпиздить, если что. Ну они какое-то там групповое поле создают, хер их знает… Дом на глазах растет. Наш ЖК, до Вспышки говорили, еще год строить будут. Вчера приехал – все уже стоит. Такие дела.

– Стройку тоже отобрали? – Костомарову сложно было в это поверить. – В уборщики, видимо, пора.

Серёгин усмехнулся:

– Убирать бабок ставят в основном. У меня в доме таких до черта, ни пылинки не пропускают. Летучие твари, видят все сверху, как кошки. Вчера одна с глузду съехала, шибанула дождем из доместоса на весь двор… Крику было… Правда, тут ей уже свои насовали, из экологов, которые воздух с почвой жабрами чистят.

– И куда ты теперь? – От разговора у Костомарова возникло ощущение духоты.

– Да с биржи позвонили, на склад в Одинцово бригада отказалась ехать, ну а правильно, хрен ли им, вон на маршрутках и то больше получают. Так что вроде поработаю там пару недель, как раньше, на погрузчиках. Ты, кстати, как с погрузчиками? А то поехали, они сказали, вдвоем даже лучше.

Костомаров задумался. Одинцово было далеко и с пересадками, но нутро подсказывало, что на заводе ему в ближайшее время ничего не светит: слухи о роспуске персонала ходили давно, особенно с тех пор, как в кабинетах руководства засели магнитные – суровые мужики и тетки, после Вспышки научившиеся создавать и гнуть металл усилием воли. Задним числом оформит отгул, если уж спросят. Серёгинская шабашка позволяла немного успокоить тревогу и развеять скуку.

И деньги. Очень нужны были деньги.

– А, поехали, – махнул он рукой в конце концов. – Только в садик заедем, Зайца сдадим. Семья-то как?

Серёгин слегка улыбнулся.

– Да чего, все при деле. Машка бухгалтер, как и была… В уме, правда, теперь все считает. Дети как в анекдоте, один сильный, другой умный. Один я нетронутый остался. Ну или тронутый, как и был. – Серёгин захихикал. Для смеха ему надо было всего ничего. – За собачкой ухаживаю, на даче у меня живет. Ты ж помнишь моего Кербушу, адов зверь. Вот ей на корм и зарабатываю.

Адова зверя Костомаров помнил. Огромный угольно-черный мастиф, который боялся грозы, но, по клятвам Серёгина, безошибочно определял «нехороших людей», и в такие моменты держать поводок надо было крепко.

Кто, согласно Серёгину, был нехорошим, оставалось не вполне ясным.

Зайка привычно жалась к руке: она не любила высоту, а водитель уже набрал народ и теперь примеривался для более удобного хвата громоздкой конструкции. Щуплый и невысокий, он залез под борт баржи и положил ладони на днище. Крикнул дежурное «Пристегнулись все!», и маршрутка стала подниматься вверх, навстречу дождю.

* * *

С халтурой на складе Костомаров не прогадал. Денег платили прилично, а с погрузчиком он умел обращаться давно, еще со студенческих времен. Их с Серёгиным развели по разным складам, и несколько часов он упивался отсутствием мыслей в голове, развозя паллеты с перемотанными полиэтиленом ящиками по стеллажам. Только в обед вспомнил: надо позвонить и узнать, как там Зайка.

Учреждение, в котором она училась, едва ли можно было назвать настоящим детским садом. То есть когда-то оно им и было, причем «центр» (помещение на половину этажа в маленьком купеческом доме у Смоленской) принимал на абсолютно безвозмездной основе только «особенных». Их осталось двое. Дети, которые после Вспышки проснулись ни с чем. Ни волшебного исцеления (Костомаров постоянно с обидой вспоминал танцующего мальчика, которого показывали в новостях и который никогда раньше не ходил), ни уж тем более способностей.

Зайка, при которой так и остались ее слишком широко посаженные глаза, плоское лицо, громкий смех и манера думать слишком медленно для нормального ребенка, сад любила. И Петя-аутист, умевший только мычать и дышать. Он жил в саду постоянно: обретшие суперсилу родители за ним не вернулись. А заведовала этим пансионом из двух провонявших кашей комнат Тамара Ильинична – старушка очень глубокого и неопределяемого возраста, единственная сотрудница «центра», которой, кажется, тоже некуда было идти. Или не хотелось. Ее Костомаров для себя пометил как надежную – хотя бы потому, что она продолжала возиться с Зайкой и Петей, обретя способность щелчком сухоньких пальцев выключать свет в районе.

– Не балуется! – отрапортовала Тамара Ильинична. – Секрет рассказала. Страшный, говорит, секрет. Мол, игрушку вчера мыла свою любимую, а папа и не видел. Запылилась, мол. Секрет, баба Тамара, ты, говорит, не рассказывай папе. – Старушка добро засмеялась. – Что у ней там за игрушка такая хоть?

– Мячик, – улыбнулся Костомаров. – Любит его очень. Тамара Ильинична, тут денежка наконец-то появилась, я завезу…

– Ни-ни, не изволь беспокоиться, никаких денег. – Он представил, как она замахала руками.

– Счета оплатить, – из вежливости настоял Костомаров.

Решил, что вечером оставит на столе, чтобы избежать церемонии отказа.

На обеде в полупустой столовой столкнулся с местным – бритый наголо суетливый мужик торопливо хлебал щи, но при виде Костомарова замедлился и махнул рукой: садись, мол.

– Это ты, чо ли, у нас на погрузчике? Там еще второй с тобой…

Костомаров кивнул.

– Слушай, так вы совсем без всего, что ли? Ни полетать, ни дом снести, ни хлеб посеять? Ничо не дали? Не засветило тебе Вспышечкой?

Мужичок смотрел в упор с нескрываемым любопытством, как школьник на перевернутую черепаху. Его можно было понять: таких, которым «не засветило», по всему миру с трудом набиралась сотая доля процента. Но к допросу Костомаров был не готов, оттого разозлился.

– Совсем, – буркнул он. – Ни мне, ни дочери. Еще вопросы?

– Пардон, братан, пардон. Слушай, ну пизде-е-е-ец. Вообще как-то. Как вы жить-то будете?

– Пока живем.

Местный хмыкнул в том смысле, что недолго осталось.

– А у тебя что? – поинтересовался Костомаров. Ответ его не особо интересовал, но молча есть тоже не хотелось.

Перед ним откуда-то сверху спланировала на белую скатерть пластикового стола тарелка щей: ее отправила по воздуху толстая повариха, стоявшая в другом конце зала. Сосредоточив надутое лицо, та аккуратно приземлила вдогонку два куска лежалого ржаного хлеба и алюминиевую ложку.

– О, у меня полный суперменский набор, – хвастливо заявил собеседник. – Сначала думал только лазеры из зенок, думал, сварщиком пойду, а – нет, и летать, и трамвай подыму, если что. Так что и работу любую могу делать. Летать вообще тащусь. Хошь, и тебя покатаю, только ты меня не лапай. – Он хохотнул.

– Класс. – Костомаров приступил к супу, который оказался на удивление вкусным. Снова взглянул на повариху – над той левитировала огромная кастрюля, а воздух между ладонью тетки и днищем кастрюли слегка дрожал. Подогревает.

Дядька взглянул на часы:

– Лан, погнал я, братан. Давай там, чо как…

Костомаров вяло махнул рукой, прощаясь.

* * *

К концу дня он был совершенно вымотан. Не находилось даже сил поддакивать Серёгину, который продолжал трещать без умолку, будто не отпахал только что смену. По этой ветке метро еще работало, поэтому они спустились в полупустое подземелье – до центра было всего минут сорок. Костомаров вдруг вспомнил:

– Слушай, Серёгин, а к тебе на дачу можно приехать? Малая у меня больно зверей любит. Да и воздух свежий не помешает.

Тот прямо завибрировал.

– О чем речь! Само собой! Шашлык организуем! Посидим! Только с собачкой моей аккуратно… – Он сделал паузу, потом будто отогнал какие-то мысли. – Но вас-то мой Кербуша не тронет, я ж говорю: хороших людей за версту. Твоя наиграется.

– Тогда жди, – устало улыбнулся Костомаров. Он понял, что и впрямь хочет побыстрее выбраться из города.

В центре, где тучи уже исчезли и светило закатное солнце, они с Серёгиным разошлись: тому хотелось увидеться с сыном. «С тем, который сильный», – снова хохотнул Серёгин. И который теперь учился в недавно созданном Корпусе Защитников Отечества и дома почти не появлялся. А когда появлялся, подозревал Костомаров, с отцом особо не разговаривал: не о чем.

Зайка вышла квелая. Костомаров положил деньги на стол, сердечно поблагодарил Тамару Ильиничну, как делал это каждый раз, и взял маленькую детскую руку. До остановки шли молча. Потом Костомаров спросил:

– Чего делали?

– Пете мультфильмы показывала. Он сегодня плохо себя чувствовал. Плакал много. Только под вечер хороший стал.

А дома, после наспех пожаренной картошки и вечерней сигареты Костомаров просмаковал ритуальную мысль: «Вот и еще денек продержались». Ему приятно было представлять эту мысль в виде синего неонового знака, горящего у дороги. Знак в его воображении стоял через каждые несколько километров – в конце каждого дня.

Телевизор снова бормотал новости. У перуанцев стало полегче – «Смотри, Зайка, мама сейчас там». Камера выхватывала собранные нервные лица прибывших из разных стран в считаные часы летунов. Они постоянно что-то носили, поднимали, опускали. В воздухе висели сушилки – те, что горячим дыханием испаряли мутную воду с улиц маленького городка. Все они, судя по виду, смертельно устали. Костомаров почувствовал, что его кольнула жалость к ставшей такой далекой супруге. Интересно, а у нее правда кто-нибудь есть? Из этих…

– Можно открыть? – Зайка, оказывается, стояла перед ним, умоляюще глядя в глаза.

Тот, помедлив, кивнул, и она с радостным визгом понеслась к своей кровати, под которой стояла большая картонная коробка.

В коробке, поддерживаемый неизвестно какими силами, висел слабо светившийся шарик сантиметров двадцати в диаметре. Шарик был сине-зеленый, с рельефной бугристой поверхностью. Приглядевшись, можно было различить вокруг шарика слой из белесых клякс-облаков, а коснувшись их пальцем – почувствовать на его кончике влагу.

Но они предпочитали его не трогать.

Зайка смотрела на шарик завороженно, лишь иногда поднося ладони, – он источал ощутимое тепло. Костомаров тоже любил на него смотреть: круглый светящийся мирок-модель оказывал на него странный успокаивающий эффект. Они договорились его никогда не касаться, и даже после того как Зайка, играя, едва не воткнула в шарик ножницы, мысли забрать его у нее не возникало: шар был только Зайкин – и ничей больше. Появился у нее в комнате сразу после Вспышки – просто висел над кроватью, покачиваясь и крутясь, словно на магнитной подушке. Хозяйкой мира стала она – и это издевательское чудо заставляло Костомарова улыбаться. Главное, конечно же, защитить его от девочки с широко расставленными глазами. И ее от него.

– Не мой его больше, – улыбаясь, тихо попросил Костомаров. – А то будет плохо.

– Как знаешь? – Зайка удивилась, привычно исковеркав фразу. Прошлой ночью она вылезла из-под одеяла, взяла свою кружку и вылила на шарик пару капель воды – в то место, которое казалось ей грязным, прямо на крупную зеленоватую кляксу-стрелку, знакомую Костомарову по картам и школьному учебнику географии, куда-то в левый ее бок, там, где обычно пропечатана была надпись «Перу».

– Догадался.

– Плохо будет мне? – Зайка свела лопатки, от этого беспомощного движения у него всегда начинало жечь внутри.

– Нет-нет… Не тебе, – торопливо ответил мужчина, – просто не надо, это может быть опасно.

– А. Ладно. – Зайка покладисто кивнула и продолжила водить вокруг шарика ладонями, то почти смыкая их, то разводя в стороны.

Костомаров посмотрел на балкон. Зажигалки тоже надо бы убрать.

Интересно, а что у Серёгина, подумал он.

Аккуратно поместив шарик обратно в коробку – он пружинисто отскакивал от ладоней, но двигался в нужном направлении, – Костомаров отвел дочь чистить зубы, а потом долго, пока она не начала громко и размеренно сопеть, рассказывал ей сказку.

01.08.2021