Он стоял между лестничными пролетами минут десять, отупев и даже наслаждаясь тишиной, без слюнявой непонятной бабы снизу, без кровавых младенцев на простынях стерильного номера и без необходимости, как Боря вдруг понял, что-то делать.

Телефон по-прежнему показывал полное отсутствие сигнала, и, перед тем как подняться выше, Борис бездумно открыл игру и сложил несколько шариков в ряд. Заканчивая раунд, он ткнул себя самого в абсурдность своих действий, стыдливо спрятал телефон и поднялся еще на этаж – третий.

Открывая дверь с лестничной площадки на этаж, Боря зажмурился на секунду: все равно же никто не видит. Коридор был освещен так же тускло – и так же, как на втором этаже, светился проем единственной открытой двери. Удивительно, но страха все еще не появилось как такового, только противно было, когда вспоминал те два комка и странную недоразвитую тетку снизу. «Я сама не смогу», – так она говорила? Или «Я без тебя не смогу»? Или так говорила Ольга?

Удар по лицу был резким, не очень болезненным, но крайне неожиданным и словно обидным, что ли. Едва он пересек порог комнаты – обрушилось что-то темное и быстрое на левую скулу, и Боря, зашипев и заскулив, рухнул на пол.

Проморгался и вытаращился наверх, на застывшую над ним фигуру.

– Да вставай ты, а, будто сильно прям сильно стукнул, – как о чем-то пустяшном говорила фигура неприятным бабским фальцетом, но это совершенно точно был мужчина, хоть лица на фоне яркого плафона Боря разглядеть и не мог.

– Что за?.. – Он неловко вскарабкался вверх и ощутил запах коньяка – вон он, кстати, стоит на мини-баре, нежно любимый им самим «Мартель». Сощурил глаза, пытаясь рассмотреть лицо обидчика, который то ли сожалел о содеянном, то ли был пьян – и вдруг острая боль пронзила район печени: тяжелый кулак снова ударил.

Боря закашлялся, вновь почувствовав подступившую рвоту, склонился багровым лицом над ковром, капая слюной и кровью из разбитого носа на идеально серое покрытие.

– Прекра… тите… – хрипел он, но третий удар – самый неловкий и странный – подошвой ботинка, видимо, пришелся ему под копчик, и он пролетел вперед, пытаясь зацепиться за что-нибудь, да так и не сумев. Голову словно разорвало, зубы клацнули: макушкой Борис приложился о деревянный край кровати, чуть прикрытый толстым одеялом. Темнота почти его проглотила, но до потери сознания все-таки не дошло, и словно сквозь вату он слышал рассуждения:

– Ну чо за фигня такая, я тебя спрашиваю. Нормально же спрашиваю. Ну не скули, чего ты, давай поговорим нормально. Я же не сильно бью. Я же просто хочу, чтобы ты услышал.

– Что… – простонал Борис. – Что услышал?!

Он не ощущал, что уже почти плачет. Понял только, что интонации эти слышал и голос этот – господи, какой отвратительный, оказывается, голос! – слышал тоже, всю свою жизнь. И слабый удар в щеку – когда вроде и бьешь, но ни драться не умеешь, ни в себе не уверен, поскольку она же слабее – как тут силу рассчитаешь? И подлый – по печени, как пацаны учили когда-то во дворе.

– На, – презрительно сплюнула расплывавшаяся сквозь слезы фигура и швырнула ему пульт от телевизора. Пульт упал Боре на грудь, и он неловко прижал его скрюченными руками. Он закрыл глаза, а когда открыл – в номере уже никого не было.

В голове было пусто, и все болело внутри от обиды, непонимания…

…и понимания…

…и он обреченно, не смея ослушаться, нажал на самую большую кнопку.

На экране была Ольга, в их, кажется, номере. Все это было похоже на милый комедийный сериал без закадрового смеха. Она выглядела по-другому, подтянутой, с короткой прической, в платье, от которых давно отказалась в этой жизни, с ним. Рядом с ней на кровати играли двое детей, лет трех-четырех, и вокруг было множество ярких несуразных игрушек, а еще там же ходил по номеру неизвестный Борису человек. Не красавец совершенно, но как-то странно он выглядел рядом с Олей, смотрел на нее так, что Боре опять стало плохо внутри, не физически, а будто у него украли что-то. Они говорили про ранний отъезд и будто вяло ссорились, но не как с Борей ссорились – мрачно и тягуче, с обидами, которые оба подтягивали из прошлого, – а вслух говорили всякое, не таясь, а потом тот, странный мужик рядом с ней сел, и они почему-то засмеялись, и ребенок один тоже с ними засмеялся, как у детей бывает – на всякий случай, за компанию с родителями. А потом они стали выходить из номера, и Боря понял, что это они, наверное, на четвертом.

Он бежал по коридору и по лестнице, чувствуя саднящее тепло в боку и онемение в лице и ругая себя за это, ведь не бывает так, чтобы герой отвлекался на такие мелочи в погоне за главным.

В номере никого не было. Из него только что ушли – те, другие, возможные Ольга с непонятным Боре человеком, остались следы присутствия их и детей: запах влажных салфеток, недопитая бутылка воды и использованные полотенца.

Боря потрогал это полотенце, почувствовал запах ее крема для тела и покивал, убаюкивая самого себя: понял, я все понял, конечно. Им тут очень хорошо было бы, и вот так все и было бы, как на экране показали. А я все понял теперь, хоть и пришлось посмотреть на все, во что мы друг друга превратили.

На кровати лежала одна-единственная детская игрушка – маленькая зеленая машина, в его детстве такие называли «модельками». Эта была с инерционным моторчиком – нужно было ее оттянуть и отпустить.

Борис взял бутылку дешевого вина с минибара, свинтил с нее пробку и сделал хороший глоток. Сощурился, прислушиваясь к кисловатому привкусу, почувствовал, как сильно он устал. Потом он поставил машинку на стол, подтянул ее к себе и отпустил.