Борис проснулся и не сразу вспомнил, где он. Шторы были плотно задвинуты.

После душа он быстро влез в махровый халат с нескрываемым удовольствием, хоть и поглядывая быстро по сторонам, не вполне оправившись от морока – так он решил называть этот случай. К неврологу, все к неврологу. Нервная система ни к черту. После него в душ скользнула Ольга, а он, зная, что это на полчаса точно, вытянулся в кровати и начал щелкать меню в телевизоре, посматривая на бесплатную бутылку дешевого вина, что стояла на мини-баре, у кофе-машины. За окном уже опустилась совершенно законная летняя ночь, девять вечера – стемнело, но магазины должны работать, успеют сходить за ужином и нормальным вином.

Так, засмотревшись на отсветы фонарей и фар, Боря и уснул.

И сейчас не понимал совершенно, сколько проспал, потому что голова была тяжелая, в глаза словно насыпали песка, но тело перестало ныть после долгой дороги, и ощущение было, словно уже раннее утро.

Только вода в душе продолжала течь.

Он взял в руку телефон и проморгался, присматриваясь к цифрам.

23:41.

– Чего? – недоуменно спросил он в пространство и отбросил одеяло. Тревога влилась в тело в секунды, будто укол сделали.

Поскользнулась и упала? Обморок?

В два прыжка оказался у двери ванной и дернул ее на себя.

Пар в санузле стоял плотный, горячий, и пришлось сначала вырубить воду в душевой кабине, потом уже пытаться осмотреться и нащупать что-либо напоминавшее хотя бы отдаленно голое женское тело. И минуты только две спустя, когда открытая дверь и холодный воздух сделали свое дело, Боря понял, что кроме него в ванной нет никого. Осмотрелся – шампуни стояли как раньше. Полотенца лежали теми же стопками на своих местах, и второй халат висел на том же месте, у входа, на вешалке, что цеплялась за полотенцесушитель.

– Оль? – крикнул он неуверенно в пространство.

Мягкий номер проглотил звук беспомощного голоса, телевизор продолжал что-то журчать, а ванная стремительно сохла – и в ней тоже стояла мертвая тишина.

Борис сделал круг по номеру, выглянул в окно – стоянка перед гостиницей была пуста, лишь их старый «ниссан» скромно занимал угол. На дороге и тротуаре вдоль нее не было никого.

Достал телефон, быстро выбрал контакт «Супруга» и стал ждать.

Гудки не пошли ни через две секунды, ни со второго дозвона. Телефон молчал, и только сейчас Боря глянул на уровень сигнала – его не было.

– Да что за херня-то, – сказал он, как говорят в фильмах, но голос опять был слабым в зеленовато-пастельном гостиничном номере, слишком для него роскошном.

И только сейчас он заметил, чего еще не хватало в комнате.

Олиных вещей, косметики, сумки, грязной одежды – ничего этого не было. Не было ее кроссовок и ее микрочемоданчика у двери. Словно в номер он заселялся один.

Боря мрачно попытался прекратить ход странных мыслей, оделся в те же шорты и ту же майку, почувствовав запах подсохшего пота, вытащил ключ-карту из замка – телевизор и светильники над кроватью сразу выключились – и вышел в коридор.

Однажды он сильно ударился головой о лед, еще в детстве, на хоккейной площадке, и навсегда запомнил гулкость и звуки, которые прорывались сквозь вату, которую кто-то запихал ему в уши. Сейчас ощущения был схожие: тишина в коридоре, освещенном тусклыми светильниками, казалось, заползала в ушные раковины и липла к ним изнутри.

Лифт то ли стоял на этаже с самого их приезда, то ли сюда заселился еще кто-то – но в это почему-то сложно было поверить. Выйдя на первом этаже, Боря подошел к стойке ресепшена.

По-прежнему ни одного человека, но обстановка немного поменялась. Теперь вместо крупных плафонов на потолке в маленьком уютном лобби светила аккуратная ночная настольная лампа. Красного пиджака на кресле за стойкой не было. И играло радио, которое Боря не заметил при въезде. Колонка стояла у самого края стойки, ему не разобрать было, что там была за радиостанция, как будто бы успокаивающее урчание «Монте-Карло» – ну или «Семь на семи». Он огляделся, разозлился и начал бить в звонок на стойке. В первый раз почти промахнулся и больно ушиб ладонь, зато во второй попал мякотью по пипке – звонок крякнул и сделал негромкий «дзынь».

– Да сука, да что такое-то, а! – заорал Боря. – Да что происходит, але, у меня жена пропала!

– …Оля из Красногорска передает пламенный привет Борису.

Он застыл, не поняв, откуда идет звук. Потом осознал, рванулся к колонке и выкрутил громкость неудобной крошечной кнопкой.

Ведущий был очень молодым и жизнерадостным.

– Оля, а Борис тебе кто?

Боря окаменел, услышав ее голос.

– Жених! – смущенно произнесла жена из радио, каким-то очень юным голосом, от которого он давно отвык.

– О как! Жени-и-их! И любит тебя сильно? – продолжал нагнетать натужное веселье в эфир ведущий.

– Говорит, что да, – хихикнула из колонки эта незнакомая Оля, – говорит, что все сделает для меня.

– Верите ему? – почему-то Боре показалось, что ведущий перестал улыбаться.

– Верю, – тихо произнес женский голос.

– Что ж, желаем вам счастья, и ставим заказанную вами, Оля, песню!

Точно, любила она эту песню, и сколько времени ему пришлось потратить на то, чтобы отучить ее от колхозного музыкального вкуса, чуть не до скандалов доходило временами.

Боря тер лицо, тер уши, щеки, шлепал себя по ним, отходя от стойки, потом присел в кресло и затих. Достал телефон – сигнала по-прежнему не было. Он быстро поднялся и побежал по короткой лестнице вниз, к высоким стеклянным дверям на входе.

Они были заперты. Двери не реагировали на нажатие кнопки справа на стене, он дергал их долго, приметив теперь, что стекло изнутри было надежно защищено кованой решеткой, очень красивой, из стеблей, лепестков и бутонов роз. Когда заходили, они эту решетку не увидели. Боря погладил темный лепесток и медленно пошел обратно, в уют холла и лифтовой.

Ненадолго встал перед лифтом, оглянулся и, решив, что терять нечего, спросил:

– Оль, это ты? Это прикол какой-то? Или что это? Что за дела, Олечка, пожалуйста… – Дыхание кончилось, и он почувствовал, что не может сейчас так с ней говорить, где бы она ни была, поскольку был на нее сильно рассержен.

Лифт, впрочем, не реагировал на нажатие кнопки – видимо, предстояло возвращаться на четвертый этаж пешком. Боря ругнулся, на всякий случай еще раз проверил телефон и пошел к дверям, над которыми было написано «Лестница».

Тело словно и впрямь помолодело: два пролета он одолел в несколько прыжков – и замер, услышав детский крик.

Идиот. Это все-таки гостиница. Тут есть другие люди, вот и лифт на нашем этаже стоял – за эту мысль он хватался отчаянно, хоть она и казалась нерабочей, несвежей, ускользала, и резво выскочил на втором этаже, на звук крика. Не то чтобы младенческого, но явственно детского – да не одиночного, а словно в унисон орали двое.

Коридор, как и на их этаже, был освещен тусклыми светильниками, и все двери были насуплены и закрыты, не желая принимать чужака, но в конце его светился яркий прямоугольник на сером мягком полу – там дверь была открыта настежь, и Боря почувствовал резкую радость, словно подтолкнули его в спину в том направлении. Сейчас, сейчас он найдет людей и все наладится.

Они лежали на кровати – такой же большой, как у него, прямо по центру, на белых простынях, два пропитанных кровью комка, завернутые в пеленки. Младенцы или что-то на них похожее, не до конца человеческое.

Он побелел. К горлу подкатила тошнота, и он резко согнулся, успев перед этим рассмотреть, как неловко двигаются их конечности. Они услышали звук и притихли сами, повернув покрытые красным головы и невидящими своими глазами уставившись на зашедшего в комнату мужчину – разве младенцы так могут? Влажные чмокающие звуки и хрипы заполнили тишину, а Боря, опустошив желудок, тихо ныл в пространство:

– Тут есть… кто-то? Кто-то тут есть?

Пришла на секунду мысль, что не стоит, наверное, видеться с тем, кто такое сделал с детьми, и он побежал в коридор, к лифтовой, ведь только там освещение было ярче и не слышно было дикого двойного крика.

Захныкал он уже у лифта, опустившись на холодный пол и закрыв мокрую от слез и пота голову руками. В бессмысленном порыве подскочил, дернул рамку высокого окна, через которое в здание проникал уличный свет, – та не сдвинулась ни на миллиметр.

Боря не очень понимал, зачем ему возвращаться в номер, но теперь в коридорах «Отеля» находиться совершенно точно не хотелось и надо было срочно кому-то рассказать о том, что он видел в пустом номере…

…и о том, что у тебя жена пропала…

…и о том, что Ольга куда-то делась, тоже. Он истерично хихикнул, вспомнив, что послезавтра им обоим на работу, а если не появятся – случатся изрядные проблемы, ведь он в свои сорок два так и не дослужился до большого поста, а ее работа была необязательной, той, с которой легко увольняют. Про которую он ей как-то сказал, что с такой работой она справится, а большего им и не надо, а вот ипотеку выплачивать надо. У нее тогда выбор был, заняться ли серьезной карьерой – но для этого нужно было с годик отпахать почти бесплатно и на серьезных задачах, а он настоял на чем-то простом, ведь непонятно, как сложится, а дома должен быть уют, и пахать за двоих еще и дома он готов не был.

– Простите…

Борис подскочил, хватая ртом воздух, бешено вращая глазами и размахивая руками, по стенке выпрямился, готовый бежать, так необычно было слышать голос и членораздельную речь.

На лестнице, едва освещенная, стояла женская – кажется – фигура. Чуть сгорбленная, вся какая-то неуклюжая, но совершенно точно женская – недвусмысленно выпирали странного вида огромная грудь и бедра.

– Простите, пожалуйста… – Фигура обладала писклявым голосом, она двинулась к нему, вверх по ступенькам, и тут он разглядел лицо. Размалеванное косметикой, как принято у некоторых, которых он сильно не любил, людей без вкуса, с выпирающим слишком массивным лбом, одетая в странный костюм из ярко-желтых брюк и болотного цвета пиджака, едва сходящихся на огромных грудях. Как те смешные шмотки, что они вместе видели в отпуске на рынке, и Оля «ради шутки» прикладывала их к себе, наблюдая, как Борис хмурится.

– Вы… живете здесь? – Боря инстинктивно сделал шаг назад.

– Я не-е-ет. – Ее лицо противно искривилось, словно она собирается заплакать. – Я не зде-е-есь. Мне выйти надо.

– И мне надо. – Очевидно было, что дама не вполне в себе, и вежливость Боря отключил, сил на нее все равно не оставалось.

– Выведите меня? – спросила она, приближаясь. – Я сама не могу. Никак не могу.

– Я жену ищу, – тихо ответил Боря, размышляя, что делать.

– А меня выведете? Я же сама никак не могу. – Она, кажется, умела только просить.

– Я не знаю как отсюда выйти, – сквозь зубы ответил Боря.

Лицо тетки снова исказила беспомощная некрасивая гримаса:

– А как же мне выйти отсюда? Вы помогите мне, наверное. Я сама не могу. – Это он уже слышал.

– Отстань, – буркнул он и развернулся к лестнице, ведущей наверх.

– Я сама не смогу-у-у-у-у-у-у, – донесся сзади вой. – Ты же сам не хотел, чтобы сама могла-а-а-а! – Он рванулся наверх, успев, правда, ощутить, как она мазнула своими сключенными пальцами по бедру. «Ебанутая», – прошипел он свое всегдашнее. Снова стало противно и страшно, и он, тяжело дыша, перепрыгнул несколько ступенек, оглянулся, чтобы удостовериться, что она не рядом, – и никого не увидел.

Не орали младенцы, не было странной фигуры на лестнице. Моргал плафон над дверью лифта. Он был один.