Луч света ударил по глазам, и я мысленно обругала Враги за то, что он опять бросил дверь нараспашку, когда вышел по нужде. Я со стоном отвернулась от яркого пятна – и тут же замерла, когда щека прижалась к незнакомому меху.

Воспоминания обрушились волной: как смеялся предавший меня Враги, как полз по земле Гейр, как мою руку пожирало пламя бога, и боль… боль, какой я никогда прежде не испытывала.

Боль, которая… исчезла.

Я резко села, и меха соскользнули. Под ними обнаружилась моя прежняя одежда, испачканная кровью и пеплом, пропахшая потом и рыбой, но это меня совершенно не волновало. Я уставилась на руку.

Она все еще была обернута мхом, теперь сухим и безжизненным. Я неуверенно коснулась его левой рукой, охваченная одновременно диким страхом и отчаянным желанием узнать, что под ним скрывается.

– Я же говорил, что боги тебе благоволят, – произнес голос, и я, выпрямившись, увидела стоящего у занавесей ярла Снорри. – Они пожелали, чтобы огонь тебя раскрыл, а не поглотил.

Верилось в это с трудом, учитывая произошедшее, но я держала язык за зубами. Ярл приблизился и, не спрашивая, сдернул мох. Сухие крошки вперемешку с пеплом осыпались на темные меха. И когда я увидела, что там скрывалось, у меня перехватило дыхание.

– Сожми кулак, – приказал Снорри.

Я послушно это сделала. Мышцы и сухожилия подчинились почти без сопротивления.

– Уродливо, – заметил ярл. – Но силы держать оружие хватит, а провидица ни словом не обмолвилась, что ты объединишь Скаланд своей красотой.

Я пыталась не дрогнуть, но не смогла, судорожно пытаясь отыскать в себе благодарность за то, что не потеряла подвижность руки, и не находя ее. Ибо я видела то же, что и Снорри. Шрамы. Перекрученную и натянутую кожу, кое-где розовую, а местами совершенно белую. Перевернув кисть, я поняла: чары Лив заменили плоть, которую расплавил огонь, и новая была грубой, плотной, почти лишенной чувствительности. Глаза щипало от жгучих слез, и я часто-часто заморгала, не желая, чтобы Снорри заметил, как больно меня ранили его слова. Не желая, чтобы хоть кто-то узнал, насколько я на самом деле тщеславна.

Снорри вышел и вскоре появился вновь со щитом, расписанным желтым и красным.

– Вставай, – бросил ярл, протягивая мне массивный деревянный круг. – Докажи, что способна пробудить чары Хлин, когда тебе не грозит смерть.

Пол обжег босые ноги холодом. Я соскользнула с лежанки и приняла щит, мышцы левой руки напряглись, с трудом удерживая его вес.

– А что, если нет?

Снорри молча смерил меня взглядом:

– У всякого провала есть цена, Фрея. Но не всегда ее платит тот, кто оступился.

От страха по спине пробежали мурашки. Пока брат ранен, моя семья во власти людей Снорри.

Сглотнув ком, я подняла щит и расправила плечи.

«Прошу, – взмолилась я мысленно, – не оставь меня, богиня».

Затем я разомкнула губы и воззвала:

– Хлин!

Из кончиков пальцев левой руки хлынуло знакомое серебристое сияние, обволакивая щит, превращая его почти в пушинку. Оно залило комнату светом, рисуя тени на лице улыбающегося Снорри. Он осторожно протянул руку, провел пальцами по гладкой поверхности.

Я жаждала, чтобы чары отбросили его, как Бьорна. Отшвырнули с такой яростью, чтобы раздробить тело. Но этого не произошло.

– Ты станешь грозной силой на поле боя, – выдохнул ярл. – Стейнунн уже начала песню, и с нею весть о нашей мощи разнесется подобно лесному пожару. Скоро все мне присягнут.

– Как? – вопросила я. – Как способность защищать саму себя в битве так меняет дело?

Глаза Снорри вспыхнули огнем.

– Так мне сказала провидица, а значит, это узрели боги.

Узрели, что меня используют как инструмент – а это мне совершенно претило.

– Почему ты так уверен, что провидица имела в виду тебя?

Ярл помрачнел, и я тотчас пожалела, что распустила язык. Я всегда ляпала первое, что взбредало в голову, и постоянно за это расплачивалась.

– Потому что провидица изрекла пророчество Снорри, а не кому другому, глупая девчонка. – Из-за полога к нам вышла Ильва. – Не принимай ее невежество близко к сердцу, любовь моя. Она дочь земледельца. Жена торгаша рыбой. Наверное, впервые отъехала дальше пары миль от той лачуги, где ее родила мать.

Все это было чистой правдой, но я все равно ощетинилась от намека, что это делает меня невеждой или тупицей. Родители учили меня истории нашего народа и легендам о богах, но самое главное – они учили меня выживать. Я открыла было рот спросить, может ли Ильва похвастаться тем же, но не успела произнести ни слова.

– Как только ты выйдешь замуж за Снорри, он станет властвовать над твоей судьбой, потому что будет властвовать над тобой. Именно поэтому свадьба состоится сегодня.

Сегодня? Боги…

Я сдержала смятение, глядя на то, как напрягается челюсть Снорри.

– Мы должны дождаться дня Фригг, чтобы она благословила союз, – процедил он.

Ильва громко фыркнула:

– И рискнуть, что ее уведет кто-то другой? Ты должен утвердить на нее право, муж. Весь Скаланд должен знать, что дева щита – твоя.

Словно я корова. Или свинья. Или, того хуже, племенная кобыла, хотя, раз у ярла уже есть наследник, Бьорн, вряд ли он ждал от меня детей. А даже если бы и ждал, есть и другие способы это предотвратить, помимо лимонов. Но меня все равно пробирал мороз по коже от одной мысли о том, что придется оказаться в постели с этим человеком. Стисни зубы и терпи, безмолвно приказала я себе. Ты ж не девица, что не ведала мужского ложа. Ты выдержала Враги. Выдержишь и Снорри.

Я должна, потому что от этого зависела моя семья.

Снорри медленно выдохнул, не отрывая взгляда от жены:

– Этот союз – пощечина тебе, любовь моя. Жаль, что нет иного пути, но этого требуют от нас боги.

Неожиданные слова – для меня, по крайней мере. Я опустила голову, смущенная тем, что оказалась невольной свидетельницей, ибо чуяла искренность ярла.

Сквозь ресницы я наблюдала, как смягчилось лицо Ильвы, и тут мне стало совсем не по себе, когда она потянулась к мужу и жарко его поцеловала. Щеки запылали, и я быстро опустила взгляд в пол, сдерживая желание проскользнуть мимо этих двоих и убраться подальше.

– Ты идешь на это столь ради меня, сколь и ради себя, – зазвучал бархатистой мягкостью голос Ильвы. – Харальд рано или поздно пересечет пролив, а у нас не хватает сил, чтобы дать ему отпор. Скаланд должен быть един, и это воля богов, чтобы он стал таковым под твоей властью. Делить твою руку с другой женщиной – это жертва, но я с радостью на нее пойду, чтобы уберечь наш народ от врагов.

Мое сердце сжалось от неожиданно нахлынувшей вины, ведь я и мысли не допускала, что цель этих двоих столь благородна.

– Ты – величайший дар, который ниспослали мне боги, Ильва, – пробормотал Снорри, сплетаясь с ней в объятиях так, что мои щеки заполыхали еще жарче.

Их ласкающие друг друга руки недвусмысленно намекали: не будь меня здесь, они бы уже сбрасывали одежды. А может, именно этим бы они и продолжили сейчас, наплевав на мое присутствие. Поэтому я резко выронила щит.

Как только я разжала пальцы, чары развеялись, и щит бахнулся об пол. Пара мгновенно отпрянула друг от друга.

– Простите, – буркнула я. – Похоже, еще не полностью оправилась.

Снорри фыркнул, ничуть не обманувшись уловкой. И все же он отступил от Ильвы.

– Готовьтесь к пиру, любовь моя, – обратился он к ней. – И готовьте Фрею стать моей невестой.

Служанки налетели, словно орда захватчиков, сорвали с меня одежду и усадили в бадью с такой горячей водой, что я чуть не ошпарилась целиком. И хоть я совсем не привыкла, чтобы меня купали другие, не это поглощало все мои мысли, пока меня надраивали мылом и песком до красноты. Все дело в том, что за какой-то жалкий день моя жизнь перевернулась с ног на голову. Боги равно даровали – и отнимали.

Провидцы не лгали.

В их жилах текла кровь самого Одина, и они знали то, что ведомо богам, однако мало кто постигал смысл их пророчеств прежде, чем те сбывались. Так что если провидица изрекла эти слова самому Снорри, они в некотором роде все же несли в себе истину. Может, лгал Снорри, но… нутро подсказывало, что его рвение искренно.

Ведь это объясняло, почему отец приказывал мне хранить свои чары в строжайшей тайне.

Дети богов появлялись на свет, когда какое-нибудь божество даровало ребенку при зачатии каплю своей крови. Иной раз они даже сами участвовали в соитии, но это необязательно – им достаточно лишь присутствовать в момент создания жизни. Одни родители могли подозревать, что третий участник их связи подарил им дитя с божественной кровью, а другие оставались в полном неведении до того дня, когда чары проявлялись. Именно так произошло и со мной.

Истина открылась, когда я, семилетняя, заорала имя Хлин, сражаясь с Гейром. Такой игре предавались все дети, хоть и получали по шее за неуважение к богам от всякого взрослого поблизости: выкрикнуть имя того, кто, по преданию, дарует свою кровь, и посмотреть, проявятся ли чары. Мы с Гейром призывали Тюра, Тора, Фрейю и несчетное множество других богов, но о Хлин я даже не вспоминала. Лишь когда наша схватка вдруг переросла в нешуточный бой и палка брата обрушилась на мой крошечный щит, я в отчаянии взвизгнула имя богини. Чары, что явились мне на помощь, не отшвырнули Гейра так, как Бьорна, но сшибли его с ног.

И тому стал свидетелем отец.

Я в жизни не видела на его лице такого ужаса, как тогда. Широко распахнутые глаза и отвисшая челюсть навеки врезались мне в память. И то, как он тряс меня так сильно, что у меня стучали зубы, и как он кричал, обдавая мне лицо горячим дыханием:

– Никогда больше не произноси ее имя! Слышишь меня?! Никогда больше! – Затем он набросился на Гейра и так вцепился в его руки, что оставил синяки. – Не смей никому рассказывать, что случилось сегодня! Иначе твоей сестре конец!

Его реакция потрясла меня больше, чем сами чары, и долгое время страх разгневать отца не давал проронить имя богини или пристать с расспросами. Но время умерило этот страх и распалило мое любопытство. Дети богов – редкость среди людей, Враги был единственным, кого я лицезрела воочию, но истории о деяниях тех, кто владел чарами, звучали на каждом сходе. Те, в чьих жилах текла кровь богов, пользовались славой и почетом, и я мечтала войти в их ряды. Сражаться в боях, чтобы мои победы воспевали скальды, но каждый раз, как я набиралась смелости допытаться у отца, почему должна скрывать свои чары, он впадал в ярость. Поняв, что ответов не дождаться, я вскоре стала украдкой уходить подальше от дома и пробовать силы, зачастую вдвоем с Гейром.

Разумеется, мы попались.

На отца было страшно смотреть. С ужасной смесью гнева и страха, которую ни один ребенок не пожелает увидеть в глазах родителя, он снова запретил мне использовать чары.

– Почему я должна их скрывать, когда все выставляют напоказ?! – воскликнула тогда я. – Во всех рассказах о детях богов дар крови и чародейства – это великая честь, а ты ведешь себя так, будто я проклята. Ответь, почему?!

– Потому что ты – дитя Хлин, Фрея. Единственная на свете, – сказал отец. – И ты рождена под кровавой луной. Если кто-то об этом прознает, тебя станут использовать. Тебя станут использовать и перетягивать властолюбивые мужи, пока ты не испустишь дух. Ты поняла?! – крикнул он последнее мне прямо в лицо. – Если хоть кто-то узнает, ты больше никогда не будешь хозяйкой собственной жизни!

Он наотрез отказался объяснять, почему кровь Хлин делала меня столь лакомым кусочком, и все-таки я поверила ему на слово – слепой преданностью ребенка, который почитал отца превыше всех. И все-таки… как тот же ребенок, я совсем не прислушалась.

От мысли, что отец знал о пророчестве, у меня защипало глаза. Отец, как верный воин Снорри, слышал пророчество либо собственными ушами, либо от других. Именно поэтому отец знал, что сделает Снорри, если правда обо мне вскроется. Ах, если бы я только прислушалась…

Я все еще оставалась бы женой Враги. А впереди была бы жизнь, полная рабского труда под гнетом жестокости мужа.

Норны даруют.

И норны отнимают.

– Болит?

От вопроса служанки я вздрогнула, и мысли тут же рассеялись. Она подпилила ногти моей левой руки, а теперь обрезала то, что осталось от них на правой.

– Было хуже. Сейчас просто ноет, как старая рана.

Мои слова, должно быть, успокоили служанку. Она сжала мою кисть крепче и, нахмурив брови, срезала почерневший ноготь.

– Правда, что ты зарубила мужа, орудуя топором Огнерукого?

«Орудуя» – весьма громко сказано.

– Да.

Я подождала, не затронет ли чего внутри меня признание. Облегчение. Вину. Хоть что-то. Однако, как и прежде, я ничего не ощутила.

– Уверена, он получил по заслугам. – Служанка еще сильнее нахмурилась, затем спросила: – Но разве ты не знала, что топор тебя обожжет?

Знала ли я?

Могла бы сообразить, но меня заботило вовсе не это. Лишь вырвать топор из хватки Бьорна. Лишь попасть в цель.

– Мне было нужно оружие, иного рядом не оказалось.

Все женщины застыли, уставившись на меня, а та, что трудилась над моими ногтями, только хихикнула.

– А обернулось-то на пользу. Я бы и сама руку в огонь сунула, чтобы час-другой посидеть на коленях у Бьорна.

От глупости ее слов в моей груди вскипела ярость. От одной только мысли, что я вынесла худшие мгновения своей жизни намеренно, лишь бы забраться мужику на колени.

– Кожа расплавилась и стекла. Плоть осыпалась пеплом. – Заметив его крупицы на краю бадьи, я наклонила голову и сдула их служанке в лицо. – Вот это ты отчаялась, если готова на такое, чтобы просто потереться задницей о член.

Я ждала, что колкость заденет за живое, и уже предвкушала то мелочное удовольствие, которое мне подарит смущение служанки. Но темные глаза женщины, светясь улыбкой, встретились с моими.

– Или он так искусен в постели.

Остальные рассмеялись, и хотя я понимала, что ее слова – полная глупость, покраснела почему-то я. Почему-то это я молчала, когда меня вытащили из бадьи, а потом принялись расчесывать длинные пряди моих волос и подстригать их концы так, что пол усыпали обрезки белого золота.

Служанка начала заплетать косу, и я стиснула зубы: волосы мне стягивали так сильно, что заболела голова. Глубоко вздохнув, я попыталась обратить разум к насущным вопросам. Но мысли упорно возвращались к Бьорну.

К щекам прилил жар, когда я вспомнила, что наговорила ему в присутствии Лив, как сравнила его с богом красоты, словно незрелая девчонка, у которой еще первой крови не случилось, даром что была женщиной, пережившей год замужества. Сцены моего позора все крутились в голове, и с каждым мгновением во мне рос ужас. Само по себе скверно то, как мы заигрывали на берегу. Да, тогда ни он, ни я понятия не имели, с кем говорили, но потом я почти открыто заявила о вожделении к нему перед Лив, хотя прекрасно знала, что должна стать женой его отцу. Неудивительно, что Бьорн чуть со стыда не сгорел. Меня так и подмывало свалить всю вину на чары целительницы, но они лишь развязали мне язык и выпустили наружу правду.

Стоило мне сомкнуть веки, как в воображении оживал Бьорн: вот он выходит из воды, сплошь татуировки и мускулы. Истинный воин, а уж лицо… нельзя смертным обладать такой красотой, ибо она дурачит всех вокруг. Красноречивость лишь усугубляет участь, ведь даже будь Бьорн уродлив, как свиная задница, он все равно страшно обаятелен. Да, он меня чуть не прикончил, когда нам пришлось сражаться, но раз уж и я в той же степени была не прочь вонзить меч ему в сердце, держать на него обиду за это как-то мелочно.

«Хватит, Фрея, – одернула я себя. – Давай, думай о другом. О червях или нечистотах, а еще лучше – о том, что тебе, видимо, суждено объединить Скаланд, став женой его отца. Думай о чем годно, кроме Бьорна».

С тем же успехом можно было приказать себе взмахнуть руками и взлететь – настолько бесполезными оказались мои увещевания. Лицо Бьорна, тело, призрачные отголоски его прикосновений все терзали мой разум, пока служанки заканчивали с косами и подводили мне глаза сурьмой. Навязчивые образы рассеялись, лишь когда мне принесли наряд, что мне предстояло надеть. Никогда еще я не видела столь изысканных вещей: платье из тончайшей белой шерсти, обувь из мягчайшей кожи, а украшения… ни разу в жизни мне и не снилось носить такую роскошь. Шею и запястья обвили серебро и золото, затем служанка проколола мне мочки иглой и вдела тяжелые серьги.

Затем появилась Ильва с венцом невесты.

Его сплели из витых нитей золота и серебра, унизанных кусочками янтаря того же цвета, что и мои глаза. Ильва сама закрепила венец на моих косах множеством крошечных заколочек. А потом развернула меня к гладкому кругляшу металла, чтобы я увидела себя в отражении. Служанки радостно засмеялись, довольные своими трудами.

– Наконец-то, – выдохнула Ильва. – Наконец-то ты похожа на дитя богов.

Я уставилась на отражение, чувствуя, что смотрю в глаза незнакомке.

Ильва набросила мне на плечи накидку из дорогого белоснежного меха, расправила поверх него мои косы, почти неотличимые по цвету.

– Снорри будет доволен. – Затем Ильва щелкнула пальцами: – Перчатки. Она должна воплощать совершенство.

Все взгляды немедленно устремились к моей правой руке, и я насилу сдержала желание спрятать свое уродство в карман платья, не понимая, что хуже, отвращение или жалость. Лишь то, что оба мне ненавистны. Поэтому я и слова не проронила, когда служанка протянула мне пару белых шерстяных перчаток, а когда надела их, то поняла, что совсем ничего не чувствую правой ладонью.

Она онемела.

В ушах снова зазвучал хруст, с которым Снорри сломал Гейру ногу, и я вздрогнула, ведь знала: могло быть гораздо хуже.

Нужно онеметь полностью. Делать то, что я должна делать, говорить то, что я должна говорить, быть той, кем хотят меня видеть эти люди, потому что от моей покорности зависят те, кого я любила больше всего на свете.

И я не имела права их подвести, чего бы это мне ни стоило.