Клади на него руку твою и помни о борьбе: вперед не будешь.
Тристен вставил перчатку в трещину в глыбе окаменевшего азота и перенес на нее свой вес. Она удержала его на обломанном конце коридора, пусть даже из-за этого контакта скрежет лебедок передавался броне, а от нее – костям Тристена.
Его природных органов чувств было недостаточно, чтобы заглянуть за туманность даже с помощью симбионта, но броне это удалось лучше: она предоставила Тристену тепловые характеристики и схемы, созданные на основе последовательности бегущих огней. Хотя Тристен никогда не видел объект своими глазами, он знал, что нужно искать. Ранее появились диаграммы, голограммы, длительные обсуждения. Где-то здесь, неуклонно приближаясь к ним, находилась огромная, почти невообразимо сложная клетка, а в ее центре, словно паук, парализованный осой, был пригвожден выживший представитель единственного инопланетного вида, который семья Коннов когда-либо встречала на своем пути.
В наушниках раздался шепот Мэллори – и в его голосе явно слышалось благоговение, а не напускная небрежность, на которую рассчитывал Тристен:
– Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною.[9]
Тьма растянулась перед ним, замораживая его душу и лишая смелости. Несмотря на все, что он знал про тьму, Тристен невольно напряг зрение, и в конце концов за дымом, как он и ожидал, возникли очертания фигуры – каплеобразной решетки, украшенной огнями, словно дерево – электрическими гирляндами. И в центре клетки, проткнутый прутьями, – бугристый, покрытый рытвинами кратеров продолговатый объект, пестрый, с темными пятнами, словно на нем остались следы чьих-то лап, измазанных в пепле.
Если на Тристена произвел впечатление ледяной дворец внешней части Разрушенных Трюмов, то вид левиафана его просто ошеломил. Тристен почувствовал, как шевелятся его губы, но какую бы молитву он ни шептал, она не прозвучала, и он понятия не имел, что собирался сказать. Он облизнул губы – за щитком шлема, где никто его не видел, – и собрался с духом, чтобы спуститься в темноту, к дьяволу.
Остальные собрались у сети Гэвина, вцепились пальцами в нее, вглядываясь в темноту. Тристен не повернул голову к ним; всю необходимую информацию ему предоставляли датчики.
Враг был бездонным и бесконечным, а он, Тристен Конн – очень маленьким, и все органы чувств и инстинкты говорили ему, что нужно оставаться в безопасном месте – в своей клетке.
На этот раз он заговорил так, чтобы слышать свой голос – настолько громко, чтобы микрофоны костюма могли усилить и передать его речь.
– Бенедик, Челси, Гэвин. Вы атакуете систему обороны и отвлекаете внимание. Мэллори, я знаю, что к таким боям ты не привык, но я верю – ты сделаешь все, что сможешь. А если у тебя ничего не получится, тогда не путайся под ногами.
– А я? – спросил Самаэль.
– Ты пойдешь со мной.
Мэллори, стоявший рядом с Тристеном, откашлялся.
– То есть это мы поработили и искалечили это существо, убили его семью, а теперь убьем и его?
Бенедик бросил взгляд через плечо на Мэллори.
– Мы же Конны, – сказал он. – Именно это у нас хорошо получается.
Тристен поморщился, но броня скрыла его гримасу.
– Гэвин, – сказал Тристен, мечтая о том, чтобы как-то высушить потные ладони. Броня поглощала влагу медленно. – Время пришло. Пропусти нас.
Джустьен, в общем, не удивился, когда Кейтлин на него набросилась. Он вздернул голову, но его руки остались лежать на консоли. Она попыталась усмирить свой гнев, снизить раздражение до приемлемого уровня, но, несмотря на все попытки управлять своим настроением с помощью колонии и силы воли, ярость поднималась в ней, словно волна помех, которая грозила утопить все рациональные мысли. Кейтлин открыла рот, подавилась первым предложением и была вынуждена успокаивать себя с помощью химических веществ, синтезированных симбионтом. Лишь затем она смогла выдавить из себя обвинение, состоявшее из одного слова:
– Саботаж?
Джустьен сплел пальцы и откинулся на спинку кресла, но продолжал бесстыдно смотреть ей в глаза. Кейтлин шагнула вперед и сделала еще одну попытку.
– Саботаж, навигатор? Мой корабль искалечили именно так? Мой дед намеренно оставил нас в безвыходном положении?
«Пятьсот лет назад», – подумала она, пытаясь успокоить себя. Но это все равно был ее корабль, и в ней снова вспыхнул огонь гнева.
Наконец Джустьен опустил взгляд.
– Меня бы это не удивило, – ответил он. – Но если это так, лично я об этом ничего не знаю.
Она внимательно посмотрела на него, но все признаки – частота дыхания, потливость, пульс – свидетельствовали о том, что он говорит правду.
– Это бред, – сказала она, падая в свое кресло.
– Это фанатизм, – ответил Джустьен. – Это эксперимент по вынужденной адаптации.
– Какие расходы! – воскликнула Кейтлин и одним движением обвела свой раздолбанный отсек; этот жест, похоже, относился не только к нему, но и к тому, что находилось очень далеко от него, – к жизням, сырью, усилиям. – За что можно уплатить такую цену? Это не рационально.
То, как Джустьен покачал головой и устало запустил пальцы в волосы Оливера, заставило ее вспомнить себя в юности – то, как она задала отцу вопрос, который он счел до боли наивным. Но Джустьен не вел себя снисходительно, как Аласдер, а выглядел утомленным и больным.
– Вера не рациональна. Главный инженер, ты знаешь, что такое «собор»?
– Это такая церковь, – ответила она. – Большая церковь.
– Церковь, строительство которой занимало сотни лет, – уточнил он. – И могло обойтись в сотни жизней. Для средневекового правителя подобное вложение средств было абсолютно нелепым. И все же соборы строили. Ради славы Божией.
– Это отвратительно, – сказала Кейтлин.
Навигатор прижал ладони к вискам, словно пытаясь загнать боль обратно вглубь. Затем он мотнул головой, указывая на выстроившиеся вдоль переборки экраны с чертежами.
– И это тоже.
Оторвавшись от своих занятий, Персеваль увидела, что перед ней стоит Нова. Должно быть, ангел появилась совсем недавно, потому что Персеваль не уходила так далеко… или уходила? В любом случае, нетерпения Нова не проявляла и никак не привлекала внимание Персеваль.
– Говори, – сказала Персеваль и погладила колючую щетину на своей голове.
Но ангел не ответила. Она потянулась, словно хотела прижать к ладони Персеваль свою ладонь; пальцы Новы легли на голову Персеваль. Затем по аватару пошли волны помех.
– Нова? – сказала Персеваль, вставая.
Нова широко раскрыла глаза; ее взгляд стал пустым.
– Беги, – проскрежетала она.
Но не успела Персеваль сделать хотя бы один шаг, как волна помех – голоса, крики, шум – ударила ей в голову.
Когда кабели подтягивают тебя к улью, поначалу ты думаешь о том, чтобы поглотить существо, которое прибыло к тебе, а с ним и осколок порабощенной энтропии, который привязан к его спине. Она – паразит, ничего больше, а паразитов следует уничтожать. Она хрупкая и уже почти мертвая – такая слабая форма жизни, что даже не может выжить в столь комфортной среде, как туманность. Твои неродившиеся сыновья были бы сильнее ее, даже когда были бы котятами. Это крошечное существо никогда бы не выдержало ласковых ветров, которые дуют на теплом газовом гиганте. Это просто позор, последняя степень деградации, что тебя заразили такие жалкие паразиты.
Ты раздавишь ее – ты уже раскрываешься, чтобы ее уничтожить, как вдруг что-то шепчет тебе: «Стой. Подумай, левиафан. Она может пригодиться».
И хотя сомнение приходит от инфекции, которая проникла во все твои уголки, ты знаешь, что в его словах есть смысл.
Ты слишком долго был один, у тебя слишком долго не было цели. Но в своих снах ты обладаешь силой все изменить. Ты переделаешь ее, подчинишь ее себе, превратишь в то, что действительно сможешь назвать частью своей капсулы.
Это будет еще одной формой мести паразитам, которые нанесли тебе такую рану.
Как и их уничтожение.
Ты тянешься к микробам, которые ты в течение такого долгого времени так терпеливо делал своими. Они находятся там, где могут принести пользу, они проникли в надстройку улья паразитов, заразили ее так же, как и тебя. Ты так долго, так терпеливо ждал. Ты маневрировал, преодолевал сантиметр за сантиметром. Время ожидания прошло.
И теперь ты разрушишь их мир.
Тристен падал в пустоту, пока мир вокруг него рушился. Какое-то время он беспомощно кувыркался, но затем взял себя в руки, сгруппировался, взял под контроль свое вращение и вышел из него достаточно ориентированным, чтобы сжечь реакционную массу и снова управлять своими движениями. Пока он разворачивался лицом к миру и своим спутникам, эластичная и прочная сетка коснулась его, зацепила его броню и стабилизировала. Это было удлиненное крыло Гэвина; оно удержало Тристена, пока он наблюдал за тем, как Разрушенные Трюмы расплетаются у него на глазах.
– Нова! – воскликнул он. Но бело-золотая вспышка и тот факт, что разрушение конструкции стремительно замедлилось, свидетельствовали о том, что ангел уже здесь и уже вступил в бой. Никаких тонкостей, никакого проникновения и контрпроникновения. Яркие дуги и шипы материала били по горизонту мира и отрывались от более защищенных регионов; колонии, ярко вспыхивая, взрывались при столкновении друг с другом.
Что-то схватило Тристена за руку. Он дернулся внутри брони, размахнулся настолько сильно, что Гэвин пошатнулся. Василиск в системе связи протестующе закудахтал, но Тристен расслабился только после того, как увидел, что в него вцепилась Челси и что сразу за ней находится Бенедик, стабилизирующий Мэллори. Некромант, похоже, чувствовал себя некомфортно в невесомости. Самаэль позади них потускнел, стал почти невидимым, и о его присутствии свидетельствовала только тень, падавшая на зеленый туман.
– Кажется, зверь разозлился, – сказал ангел.
– Ну конечно, – ответил Мэллори. – Мы же убили и съели его девушку.
Самаэль благосклонно улыбнулся усохшими от холода губами.
– Принц Тристен, Капитан и Нова подверглись нападению на мостике. Если мы собираемся их защитить, нам нужно вступить в бой и отвлечь его внимание.
Кабели толщиной с человека, которыми была связана клетка левиафана, исчезали быстрее, чем надстройка мира, потому что рядом с ними не было ничего, что могло бы их защитить. И от самой клетки начали отделяться слои, словно она состояла из коры.
Зловредные колонии. Те, которые левиафан либо подчинил себе, либо создал сам. Теперь война шла на уровне наночастиц – если она вообще когда-либо прекращалась. Война, в которой могли участвовать Гэвин и Самаэль – и странствующие рыцари, до тех пор, пока их броня не будет заражена.
– Тристен, – сказал Бенедик, безликий за зеркальным золотом щитка. – У тебя есть меч.
Рука Тристена невольно скользнула к рукояти «Веселья».
– Да, – ответил он.
Других слов не требовалось, и план был составлен. Тристен отвернулся от брата; сетка крыльев Гэвина отлепилась от него, аккуратно отпуская. Он позволил мечу лечь в ладонь и лишь на миг пожалел о том, что с ним нет «Благотворительности». Антимеч сейчас пригодился бы ему больше. Он бы прошел сквозь тело левиафана, словно через кашицу, и добрался бы до базальных ядер или центральных циркуляторных органов, словно инструмент для смертельных хирургических операций, которым он и являлся.
Меч «Веселье» не менее острый, но в нем точно нет воли скальпеля. Тристену придется искать цели самому.
А может, и нет.
– Гэвин, – сказал он, когда василиск превратился из сети в шнур, временно привязав Мэллори к Челси. – Или Самаэль. Кто из вас знает анатомию этой твари?
– Ключ, – ответил Самаэль, заставив Тристена раздраженно закатить глаза. Но Тристен снова произнес текст ключа и почувствовал, как ангел дотянулся до него сквозь контакт между колониями, словно человек, вправляющий ему позвоночник.
– Схема, – сказал Самаэль, и на дисплее перед Тристеном появилось изображение левиафана.
– Супер. А где он хранит свой мозг?
– А вот в этом, – сказал Самаэль, – и заключается главная проблема.
Когда Персеваль снова открыла глаза, то увидела, что перенеслась на пятьсот лет назад. Она стояла под оливами, на лужайке, подстриженной так, что трава казалась бархатной. Мимо вели женщину в белой одежде, закованную в цепи.
Персеваль улыбнулась про себя, но не позволила своим губам изогнуться. Никто не должен видеть, как она радуется казни, – никто, кроме того, кого собираются казнить, а он и так будет это знать.
Женщина встала на колени; ее заставили опустить голову, и ее прямые каштановые волосы разделились, обнажая шею. Сзади к ней подошел человек с антимечом в руке. Бенедик.
– Последнее слово? – спросила Персеваль у своей дочери. Она, словно во сне, знала, что сейчас увидит…
Нет. Не Персеваль. Персеваль никогда не стояла на этой мокрой от росы траве, никогда не смотрела на то, как ее ребенка ведут на убой.
Кинрик в последний раз вздернула голову.
– Желаю тебе обрести мир и покой, которые ты заслужил, отец.
Аласдер, которым была Персеваль, не позволил взгляду Кинрик заставить его отшатнуться. Кинрик изогнула руку, и Бенедик подошел к ней. Он закрыл глаза и, подняв антимеч, снова открыл их. Бенедик, конечно, не станет действовать вслепую; он предпочтет, чтобы удар пришелся точно в цель.
Как это на него похоже. Аласдер, которым была Персеваль, хорошо его воспитал.
Кинрик уперлась лбом в землю. Бенедик без видимых усилий провел клинком сквозь ее шею. Кровь забила фонтаном и забрызгала Аласдера, которым была Персеваль, потому что кровь тоже не заставила бы его отступить.
Нет, сказала Персеваль Аласдеру, который растянулся внутри нее, сражаясь за воспоминания, которые съела сначала Ариан, а теперь Персеваль. Он боролся за контроль. Это не я. Это не то, что выбрала бы я.
На самом деле, это не мой отец. Это человек, которым он был раньше. Это не мой отец, и это не я.
У крови Кинрик был вкус моря. Только когда Персеваль облизнула губы, она поняла, чем именно наслаждается – и что она – сама по себе – никогда не пробовала море на вкус.
Этот вкус вернул ее домой, но он не смог снова вернуть ей контроль.
Нова сражалась, и на этом поле боя Персеваль могла лишь наблюдать за происходящим. Отчужденная от своего собственного тела, которое лежало в капитанском кресле практически без присмотра, Персеваль следила за тем, как ангел летает и танцует, за тем, как Нова охраняет свои ресурсы и защищается, словно прирожденный боец. Но все это Персеваль ощущала лишь опосредованно, ведь Нова действовала настолько быстро и резко, что даже рефлексы возвышенных не помогли бы уследить за ней. Это была война ангелов, ограниченная только скоростью света, и в ней простые модифицированные плоть и разум состязаться не могли.
И все же Персеваль фокусировала свое внимание на Нове – в другом месте, за рамками самой себя. Посреди этого молчания и в сознании Персеваль невольно появилась мысль: сюда нас поместил последний Капитан. Намеренно.
Это было запланировано.
Так нечестно. Персеваль не знала, принял ли это решение Капитан, и не была готова нырять обратно в липкую трясину воспоминаний на поиски истины. Знал ли он, как и навигаторы, что никакого места назначения нет? Что весь мир – это просто рука слепого, который пытается что-то нащупать в темноте?
Но она и не знала, что это сделал не Капитан. А ведь именно он разрешил Кинрик надругаться над левиафаном.
«Очень в духе Коннов, – подумала она. – Пожирать все, что видишь».
Но она – Конн. Она была Конном, который поглотил других Коннов и съел останки предыдущих Командоров и Капитанов. До того, как в ее сознании поселились другие, Персеваль Конн понимала, как оно работает. А вот эта мысль… она показалась Персеваль чужой.
И эта мысль, кажется, пришла не от тех, кто шумел внутри нее, – Ариан, Аласдера, Джеральда, а также предков, воспоминания которых колония не сохранила. Феликс, Сара, Эммануэль: Конны тех времен, когда у семьи была другая фамилия, когда человек был хрупким, его жизнь – короткой, а человеческая память зависела от капризов нейрохимии. Каким субъективным был мир, когда все помнили одни и те же события по-разному и быстро их забывали.
Это не мысль Ариан. Это не мысль Аласдера, или – как предположила бы Персеваль, исходя строго из исторических данных – не мысль Джеральда. Но этот тон, этот лукавый сарказм, этот мелодичный интеллект показались ей знакомыми. Она почти слышала голос, настоящий голос…
Далеко на юге корабля Нова кружилась и извивалась, сражаясь с левиафаном. Она давно отбросила все признаки аватара, приберегая энергию для вещей куда более важных, чем внешний облик. Персеваль едва удавалось представить себе, как Нова сражается, вырвать ее образ из микроскопических масштабов. Нова была пчелиным ульем, на который напал рой ос, и осы заставляли ее отступать, теснили ее прочь от границ и разбирали мир на части.
Совсем как Конны. Поедают все, что видят.
Этот голос Персеваль знала. О нет. Риан.
Она поняла, что произнесла это имя, только тогда, когда услышала свой голос. Она заглушила его, хотя ее губы оформили это слово во второй раз; она, испуганная и дезориентированная, снова обнаружила себя в своем теле. Она была привязана к медленному, беспомощному куску мяса, который не позволит ей спасти ее корабль, ее ангела или ее любовь.
«Нова», – подумала, Персеваль, а затем подавила в себе и эту мысль. Не надо отвлекать ангела.
Нове нужна помощь. И Персеваль должна придумать, как эту помощь оказать. Персеваль встала – резко, так, что задрожали колени. Закололо в ступнях и лодыжках; циркуляция крови в них восстанавливалась. Персеваль слишком долго не двигалась, и сейчас ей было приятно потянуться внутри обделенного вниманием мяса – приятно и больно.
– Самаэль, – сказала она вслух, обращаясь к неподвижному воздуху на мостике. – Ангел, обнови свои архивы. Создай свою запасную копию и подготовься к бою. Пришло время, когда ты должен принести пользу.
Гэвин превратил свои крылья в подобие беседки; люди оказались внутри нее, ангел – снаружи. Они падали вместе – кинжал, скользящий по груди Врага прямо на раскрывающуюся клетку. Тристен сдвинулся вперед; он – первый из воплощенных разумов, которые находились под защитой Гэвина, стал чем-то вроде носовой фигуры корабля-василиска. Гэвин ощутил покалывающее присутствие «Веселья» (обнаженный клинок пробудился в руке Тристена) – и осторожно отодвинулся от режущей кромки.
Нет, это не антимеч, но сегодня он тоже подойдет.
Другие люди молча сгрудились внутри Гэвина; Мэллори – бледный и холодный внутри незнакомой брони; Челси – вибрирующая от возбуждения и юношеской энергии; Бенедик – неподвижный, спокойный и собранный, словно дерево. Летевший перед ними Самаэль прокладывал путь, превратившись в узкий клин; клочки радужного света отрывались от него в тех местах, где в них врезались силы левиафана. Гэвин давал ангелу все, что мог – ресурсы, циклы, сырье, – но он был всего лишь маленьким резаком, и его возможности были ограничены.
– Устали, – сказал Бенедик, словно прочитав мысли Гэвина. – Мы устали. Такова природа войны.
– Война только началась, – сказала Челси.
– Дитя, эта война такая же древняя, как и я сам. Сейчас ты видишь просто один ее эпизод, – сказал Тристен. Голос его звучал не презрительно, а утомленно. – Скоро ты устанешь тоже.
– Приготовьтесь к столкновению, – сказал Гэвин. – Повторить этот трюк я не смогу.
Он раскрыл крылья, отпуская людей лететь по их траекториям. Челси, Бенедик и Мэллори включили двигатели, двигаясь по бокам от него по дуге, а Тристен сжался в комок – не двигаясь и не говоря ни слова, он летел прямо по курсу, который выбрал Гэвин.
Снова приготовившись к расходу энергии, Гэвин открыл и сфокусировал глаза.
Яростный свет, исходивший из глаз василиска, пробил разрушающуюся клетку с левиафаном, врезался в пятнистую шкуру зверя и оставил облако из пыли и испарившегося камня остывать в пустом дыхании Врага. Тристен упал сквозь облако; резкое шипение огладило его броню, и эта грубость передалась ему в виде покалывающего скрежета. Он подавил в себе желание закрыть лицо рукой: броня вполне могла защитить его, но животные инстинкты этого не знали. Он вытянул руки перед собой; в левом кулаке была зажата рукоять меча, а правая ладонь придерживала навершие. Тристен превратил себя в клинок, в живое копье, в массу, движущуюся позади бесконечно малого острия.
Вокруг него вспыхивали и сверкали колонии, его союзники и родные рисковали собой, чтобы отвлечь от него внимание. Тристен позволил себе следить за ними лишь краем глаза. Он знал, куда он целится, знал, что должен попасть точно в цель. Слева от него что-то раскололось на части и завертелось. Он боялся, что это броня; еще больше он боялся того, что это тело.
Бросать взгляд вбок он не стал.
Тысяча метров. Семьсот пятьдесят. Пятьсот. Подтвердив выбор траектории, Тристен включил двигатель.
Бенедик никогда не предполагал, что однажды ему придется защищать ангела. Но произошло именно это: он сражался бок о бок с Самаэлем – как авангард Самаэля! – хотя последний был гораздо более приспособлен для подобного конфликта, чем сам Бенедик. Но ангелу нужно было еще немного побыть в безопасности, и поэтому он сжался в комок внутри Мэллори, а Бенедик защищал два разума, оказавшихся в одном теле. Пробираясь сквозь кружащиеся облака из пыли и нанотека, Бенедик без каких-либо сложностей погрузился в ритм и ярость боя. «Это мое счастье и позор, – подумал он. – Я всегда могу найти успокоение и обрести ясность ума, когда все рушится».
– Вижу его! – резко сказал Гэвин – как для ушей Бенедика, так и для слуха Самаэля. Не теряя концентрации, Бенедик повернулся и парировал внезапную атаку ненасытной колонии с помощью части своего симбионта. Колония набросилась на него, но Бенедик, хотя и попал в окружение, усилился, а вскоре Челси пришла ему на помощь. Ее колония – бесформенная уничтожающая сущность – возникла среди яростных невидимых стычек, которые шли повсюду.
Чуть дальше, в окруженных светлой аурой текстурах туманности блеснул завиток энергии. Судя по вкусу энергетической сигнатуры, это был обломок ангела, и он летел к ним. Он старался держаться подальше от линии фронта, где Нова вела бой с чужими колониями – об этом свидетельствовали искры и ослепительные шрамы. Бенедик понял, что существо не смеет коснуться ангела, который может передать ему прямой приказ Капитана.
Но оно могло вступить в бой с ними – или, по крайней мере, именно такую мысль ему кто-то внушил.
– Азрафил, – сказал Мэллори.
И когда ангел сократил расстояние, броня некроманта начала извергать из себя Самаэля в виде мощных лучей яростного света.
Гэвин бросился в бой; он связал себя с колонией Самаэля и усилил потрепанного ангела настолько, насколько посмел. Я с тобой, ангел. Бери все, что хочешь. Пробивайся.
Согласие Самаэля потекло обратно по установленной связи. Внутри Самаэля вспыхнула решимость – и гнев, когда Азрафил заметил его и начал отступать. Ты отверг своего Капитана, конструкт?
Когда Азрафилу бросили вызов, он начал отступать еще быстрее. На миг Гэвину стало его жаль – разве не каждый предпочел бы свободу выбора? Но затем что-то поднялось в нем – давно скрытая подпрограмма предательства, и он прыгнул вперед, внутрь Самаэля, начал продвигаться сквозь него, несмотря на то, что враждебные колонии рвали его края и обгрызали его крылья вплоть до электронного костного мозга.
Гэвин не чувствовал боли, но понимал и отчасти помнил, как люди испытывают боль. У него возникло странное ощущение, и рефлекторно он захотел отстраниться, защитить себя. Но вместо этого он превратил себя в наконечник стрелы, древком которой стал Самаэль.
– Он порвет нас на части, – сказал Гэвин и в ответ услышал лишь издевательский смех Самаэля. Он почувствовал, что внутри него что-то тикает, шкварчит, словно прикосновение колонии Самаэля в условиях войны активировало какую-то долго молчавшую программу, и теперь они объединились – стали партнерами – так, как Гэвин не мог и предположить.
– Значит, он получит по заслугам, – ответил ангел.
Гэвин почувствовал, как ярко вспыхнули воспоминания, которые лежали в архиве Самаэля. Какой-то план, давно хранившийся в тайне, прожег их объединенную личность.
Вместе они собрались с силами и погрузились в сферу, которую контролировал Азрафил. Азрафил бежал, но не мог отступать слишком быстро. Они прожгли его, пробили его обереги и… взорвались.
Азрафил закричал, когда в его ядро загрузился вирус.
Сердце левиафана было горячим сгустком кипящего жара, от которого броня Тристена защищала лишь частично. Но этот жар не только причинял боль Тристену, но и помогал, потому что Тристен дал своим ботинкам приклеиться к камню, и это дало ему возможность рубить ядро левиафана, словно топором. Куски камня, от которых исходил голубой свет, полетели из отверстия, которое прорубил Тристен, развалились на части, превратились в завитки распыленного вещества. Сражающиеся колонии захватывали и поглощали их.
Через те же самые подошвы ботинок до Тристена донесся вопль левиафана – и какого-то смертельно опасного и чужеродного осколка, засевшего в теле зверя. Он ощущал присутствие Арианрод, чувствовал, как левиафан окружил и включил ее в себя. И, более того, Тристен почувствовал, как она задвигалась и поднялась на поверхность: ее бросили в атаку. Инопланетный яд, переполнявший ее, коснулся – хотя и в измененном виде – и крови Тристена.
Тристен снова поднял меч, и камень перед ним раскололся, закружился, улетая прочь, превращаясь в каскады осколков, отскакивая от щитка на его шлеме и царапая отражающую поверхность его брони. От шкуры левиафана оторвался черный кусок – антимеч, сломанный, но до сих пор до боли знакомый, а за ним встала женщина. Она полезла вверх по отверстию, которое проделал Тристен. Чья-то рука сжала его запястье – и эта хватка была крепче камня, который Тристен рубил.
– Дедушка, – сказала Арианрод. – Довольно. Я говорю от имени зверя.
Сознание Персеваль отпрянуло и начало в замешательстве отступать. Будь на ней ее тело, Персеваль замахала бы руками, но сейчас она просто летела кубарем, потеряв ориентацию и пытаясь найти то, на чем можно сфокусировать путающиеся мысли. Она врезалась в нечто полое и злонамеренное, которое окружило ее тело, ее разум, блокируя ей доступ к ее собственным органам чувств и сознанию.
Персеваль подняла взгляд в этом не-пространстве и снова увидела тень Ариан Конн, которая улыбалась ей.
Ее лицо изменилось, но Тристен узнал ее. Он знал, как она двигалась, и несмотря на то, что ее облик изменился, он помнил, как располагались под кожей кости ее лица.
Когда Тристен повернулся, что-то окутало ее. Она, голубая и пылающая, была обнажена пред лицом Врага, но ее окружало нечто большее, чем просто ее энергия, колония или скверна левиафана. Белый свет накрыл ее, словно плащ с капюшоном, похожим на клюв хищной птицы. Посреди всего этого сияния зияла темная болезненная прореха – старый меч «Благотворительность».
Прямо у него на глазах она стала более высокой, худой, истощенной. Ее волосы цвета бури потемнели и истончились. Он знал ее. Недалеко от него Бенедик был в самой гуще схватки, и Тристен чувствовал, что тот тоже узнал ее и бросился к нему.
Кинрик Конн моргнула. Ее пальцы разжались, и она отпустила его руку.
– Отступись, – сказала она вслух, и пустое дыхание Врага донесло до Тристена ее голос. – Не трогай его. О брат мой, левиафан уже выполнил свое предназначение. Левиафан уже достаточно настрадался.
Тристен отвел меч назад.
– Ты все еще Арианрод. И чудовище вселилось в тебя.
Она развела руки в стороны, одну – невооруженную, другую – держащую антимеч.
– О брат мой, ты все перепутал. Это я давным-давно вселилась в зверя. И теперь, когда нашего отца больше нет, а мир снова отправился в полет, я пришла, чтобы спасти нас. Убери меч в ножны, Тристен-Тигр. Поприветствуй свою сестру, вернувшуюся из мертвых, холодных владений Врага, и отпусти этого бедного искалеченного монстра.
Она была именно такой, какой он ее помнил, – не призрак Волшебницы, но она сама, холодная и четкая. Она опустила свои длинные руки и обхватила левую ладонь правой.
– Я не верю тебе, Арианрод, – сказал Тристен.
Ариан вытянула руку – или метафору своей руки, – и Персеваль отшатнулась. Воображаемые пальцы могли бы схватить ее и поймать, но она, собрав все силы, мысленно крикнула Нове, и внезапно кто-то появился рядом с ней – не Нова, а некромант Мэллори. Он вскинул руки, словно баррикаду, и оттолкнул пальцы Ариан в стороны.
Ариан снова попыталась схватить Персеваль, и Мэллори снова оказался сильнее, но ненамного. Когда рука Ариан снова опустилась, извернулся и скривился от напряжения.
Персеваль просто стояла и наблюдала за происходящим.
На третий раз Ариан прижала руки Мэллори к его телу, подняла некроманта, отчаянно размахивавшего ногами, в воздух и принялась трясти им из стороны в сторону.
– Черт побери, Капитан! – завопил некромант, выдавливая из себя слоги в промежутках между рывками. – Мы в твоей голове! Возьми ее под контроль!
«Но ведь она такая огромная, – подумала Персеваль. – Она гораздо больше меня».
А это важно?
Возможно, что нет. Если они в голове Персеваль, то, возможно, Ариан лишь кажется такой большой.
Персеваль представила себе, что находится в темном уголке своего разума – так далеко, чтобы Ариан выглядела крошечной, и ее можно было взять пальцами. А затем она вообразила, что находится рядом и что Ариан действительно такая маленькая.
Персеваль подхватила ее – осторожно, чтобы не раздавить микроскопического Мэллори, зажатого в кулаке Ариан.
– Ариан, – сказала Персеваль. – Опусти некроманта.
Арианрод/Кинрик улыбнулась.
– Ты и не должен мне верить. Но кто, кроме меня, мог бы это организовать? Кто еще мог привести сюда ребенка из рода Спэрроу и наполнить его тело воспоминаниями единственного человека, который может помочь тебе сейчас? Кто направил тебя, Тристен, нашего брата и сестру, а также ангела и устройство, которое хранило мои воспоминания? Кто провел тебя через эту бойню, не дав тебе погибнуть? Кто познакомил тебя с Доркас? Кто отправил к тебе мамонта, человека и все прочее – и не просто так, а с того света? Тристен, левиафан, в соответствии со своей природой, видит во сне истинное будущее. А я давным-давно заразила его и его сны и использовала их, чтобы он во сне привел тебя ко мне, а мир – к тем вариантам, которые не связаны с его разрушением. Поверь, Арианрод ты здесь не найдешь.
– Ты ее съела? – Тристен начал осторожно отсоединять свои башмаки от поверхности левиафана. Отверстие, которое они с Гэвином прогрызли в боку существа, уже затягивалось; на дне вздымались голубые канаты колоний.
– Нет, – ответила она, – Арианрод жива. Я просто позаимствовала ее на время, потому что она здесь, и левиафан создал ее заново для меня. А если бы это было не так, неужели ты убил бы тело своей внучки, чтобы убедиться в этом?
– Я убил бы ее за ее преступления, – сказал он и поморщился, увидев, как нахмурилась Кинрик.
– О да, – сказала его сестра, – за ее преступления, которые гораздо хуже твоих или моих. Посмотри на существо, на котором ты стоишь, брат мой, и скажи мне, имеет ли кто-то из Коннов право на жизнь.
– Туше, – ответил Тристен и, стряхнув с «Веселья» голубую кровь, убрал меч в ножны. – Предположим, что ты действительно моя сестра – а это действительно в ее стиле, – то в чем смысл данного спектакля?
Она с улыбкой сжала свой кулак, развернула его и разжала пальцы.
– Левиафан знает вселенную, – сказала она, пока Тристен смотрел, как над ее ладонью развертывается невероятно блестящая звездная карта. – Брат мой, я создала для нас навигатор. Я проложила для нас путь домой. А теперь достань меч.
– Ты же просила его убрать, – сказал Тристен. – Кого я должен зарезать на этот раз?
– Никого не режь, только разруби цепь. Выпусти левиафана на свободу. Позволь ему вернуться к своему народу, ведь мы обошлись с ним крайне жестоко.
– Он хочет нас уничтожить. И я не могу его за это упрекнуть.
Кинрик покачала головой.
– Мы не позволим отомстить, хотя он и заслужил это право. Ему придется смириться с тем, что он получит только свободу.
Огни боя вокруг них начали гаснуть.
Позднее, когда Кинрик привела их обратно внутрь, Тристен подошел к Бенедику и положил ему руку на плечо.
– Я знал, что ты меня прикрываешь.
Бенедик искоса посмотрел на него и кивнул.
– Я думал, что ты не захочешь этим заниматься. Но потом оказалось, что этим и не нужно заниматься – по крайней мере, таким способом.
– Пока не нужно, – сказал Тристен, наблюдая за тем, как изящная, одетая в белое Кинрик быстро идет по коридору перед ними. Он ускорился и почувствовал, что Бенедик догоняет его, а Челси и Мэллори следуют за ними. Он ощутил, как Мэллори поднес руку к плечу, словно придерживая пассажира, которого там нет. – А что будет, когда она вернет Арианрод?
Бенедик покачал головой.
– Кинрик права. Разве ее деяния хуже твоих или моих?
– Вопрос не в том, что хуже, – сказал Тристен. – Вопрос в том, как выжить, а не в том, где добро, а где зло.
– Возможно, нам стоит заняться именно этим, последним вопросом, – ответил Бенедик, и на это Тристен мог лишь кивнуть – коротко и печально.
– Идем, – сказал он. – Путь домой чертовски длинный.
Оказавшись в тепле мостика, Кинрик Конн – в одолженной плоти, с одолженной душой – пошла по фиалкам навстречу Капитану и опустилась перед ней на колени. На Персеваль накатила дрожь от узнавания, и по ней потек холодный пот. Тристен, дядя Персеваль, стоял позади нее, слева, а Бенедик, ее отец, – справа. Кейтлин Конн, ее мать, находилась в Главном инженерном отсеке, где и должна была быть; там она и руководила теми, кто снимал последние ошейники и зажимы с левиафана.
Волшебница выставила вперед обе руки, протягивая ей какую-то вещь – ножны, в которых лежал меч с грубой, наспех сделанной рукоятью.
Персеваль не взяла его.
– Мне это не нужно.
– Это «Благотворительность», – сказала Кинрик, удивленно глядя на Персеваль. – Последний в своем роде.
Разве она не предвидела и это тоже? Персеваль раздраженно отмахнулась. Ей не нужен ни меч, ни Кинрик. Она хотела, чтобы к ней вернулся Гэвин, но об этом она не скажет, потому что Капитаны не плачут, а если она произнесет имя василиска, то слезы польются рекой. Поэтому она сказала:
– Отдай Тристену, это его меч.
– Как оказалось, я предпочитаю «Веселье», – возразил Тристен и похлопал по рукояти меча. – Отдай его Бенедику.
Бенедик покачал головой.
– Отдай его Кейтлин, – сказал он. – Думаю, она действительно по нему скучает.
Когда Бенедик пошел навестить Кейтлин, то понял, что она его ждала, – ведь она изо всех сил делала вид, что это не так. Он нашел ее в кабине, стоящей в центре наполовину отремонтированного Центрального инженерного отсека. Она сидела, положив ноги на панель управления, и с хмурым видом изучала какие-то чертежи.
– Уже лучше? – спросил он, входя без стука.
– Терпимо, – ответила она. – Теперь, когда наш мир уже не обгрызают по краям, нам на самом деле удается его ремонтировать. Ты с Персеваль поговорил?
Он кивнул. Ему казалось, что в будущем новая, чудная Персеваль, в голове которой столько древних душ, возможно, станет такой же могущественной, как и Кинрик-Волшебница. Может, она и не будет такой же искусной, как Кинрик, но не уступит ей в мудрости.
– Персеваль просила тебе кое-что передать, – сказал он и протянул длинный, перетянутый наноцепями сверток.
Кейтлин перевела взгляд со свертка на Бенедика, но не протянула руку.
– Тристен не забрал его себе?
Бенедик положил антимеч на консоль. Развернуть его она сможет позже.
– Тебе стоит пойти и лично поговорить с нашей дочерью.
Кейтлин кивнула; ее глаза вспыхнули.
– Так я и сделаю.
– Я не уверен, что с ней будет дальше, – искренне сказал он, подходя к ее креслу. – Я не знаю, куда мы теперь отправимся.
Он накрыл ладонь Кинрик своей, чтобы его колония могла переслать ей карту – ту, которую собирался доставить ей лично с тех самых пор, как получил ее у Кинрик.
– Не страшно, – ответила Кейтлин и бросила взгляд вбок, за стекло, за которым виднелся Джустьен. – Я не знаю, где это место, но, черт побери, теперь мы знаем, как туда добраться.