«По моему велению!» — воскликнул кайзер Франц Иосиф. И Вена преобразилась. Взрывы, отзвуки которых прокатились до Дуная, разворотили старые бастионы и кварталы, похожие на куски швейцарского сыра: с домами, словно нанизанными на улицы, с дворами-лабиринтами, с нависающими террасами, с переулками, карабкающимися на венские холмы.

^{Предпоследний император Австро-Венгерской империи франц Иосиф правил почти век — дольше всех своих предшественников — и кардинально перестроил Вену}

Там, где лепились друг к другу ночлежки и дома, помнящие Средневековье, где на набережных реки Вены и Дунайского канала раскинулись рынки, протянулось ожерельем кольцо бульваров — блистательная Рингштрассе. Живая энциклопедия архитектуры, стиль жизни. Вместе с ней в Вену ворвался ветер перемен: консервативное аристократическое высшее общество разбавили богатые домовладельцы, архитекторы, торговцы, дипломаты и юристы. Перед ними открылись двери дворянских салонов, они заняли место на страницах светской хроники, поменяв раз и навсегда лицо венского высшего общества.

Кажется, даже сейчас можно почувствовать, как бурлило время в той Вене, — словно пузырьки в бокале дорогого шампанского. Стоит только пройтись по городским бульварам…

По бульварному кольцу пустили конку. В домах венских состоятельных дворян и во дворце появились лифты, вентиляторы и туалеты, а в город пришло электричество. Изобрели аспирин. На Дунае и в Триесте строили корабли — Австрия рвалась к морю. Страну прошили стежками железнодорожные пути. Всемирная выставка в Вене представила технические и научные новинки, и даже гостей тут обслуживали по последнему слову техники: для посетителей-инвалидов приготовили 500 инвалидных кресел, чтобы легче было передвигаться по огромной выставочной территории.

Вена магнитом притягивала ученых и писателей, музыкантов и художников, актеров и архитекторов со всего мира. В курсалонах играли вальсы семейства Штраусов, — и мэтры лично стояли за дирижерским пультом. В Венской опере молодой Густав Малер дирижировал на премьере вагнеровского «Кольца нибелунга» — такой сложной и виртуозно поставленной оперы Вена еще не видела.

В Пратере — огромном парке между Дунайским каналом и Дунаем, открытом для публики императором Иосифом Вторым, крутились карусели, пеклись сосиски на гриле, устраивались лошадиные бега. Семейство Штувер гигантскими фейерверками расцвечивало ночное венское небо, инсценируя античные сюжеты, легендарные битвы и даже «Фауста» Гёте. Сиамские близнецы, карлики, уродцы и человек-лев Лайонел собирали толпы. На глазах изумленной публики человек-обрубок Николай Кобельков (называемый в Вене Николя Кобелькофф), — безрукий и безногий выходец из Сибири, — ловко управлялся вилкой и ножом, открывал бутылку, наполнял бокалы и пил за здоровье зрителей.

Весной аллеи расцветали традиционными дворянскими цветочными карнавалами: тысячи и тысячи экипажей аристократов, украшенные немыслимыми цветами, благоухающие, пышные, проезжали кавалькадой. И падали с душистых повозок розы и нарциссы, обрызганные водой, и пели первые птицы, и толпились веселые граждане огромной империи — и казалось, весна навсегда поселилась в этой стране, которой стоять на голубом Дунае вечно.

^{Иоганн Циглер. «Площадка для фейерверков в Пратере». Раскрашенный офорт. 1783}

^{Княгиня Паулина фон Меттерних. Фото 1880 года}

_{Эта светская львица, хозяйка салона в Вене была одновременно и внучкой, и невесткой канцлера Меттерниха.}

Время рождало харизматических, сильных личностей. Цветочные карнавалы в восьмидесятые годы девятнадцатого века устраивала Паулина фон Меттерних — внучка знаменитого канцлера, модница и светская дама высшей пробы, поддерживавшая композитора Рихарда Вагнера, вхожая в дом Наполеона Третьего и его супруги, императрицы Евгении. Вечная соперница императрицы Елизаветы — легендарной Сисси, фактически взявшая на себя репрезентативные обязанности монархини и оттого ненавидимая ею.

Княгиня Меттерних собирала на карнавалах деньги на благотворительные проекты Дамского комитета и, несмотря на сопротивление некоторых императорских чиновников, каждый год жертвовала выручку — огромные по тем временам суммы — на Общую поликлинику в Вене. На собранные деньги лучшие медики того времени бесплатно лечили венцев на самом передовом оборудовании: именно тут, в Общей поликлинике, появился в девяностых годах девятнадцатого века первый рентгеновский аппарат и первая урологическая амбулатория. Отец писателя Артура Шницлера открыл в поликлинике ларингологическое отделение, а сам он какое-то время работал там ассистентом, собирая материал для пьесы «Профессор Бернарди»[2].

До самой старости Паулина была остра на язык, жизнерадостна и общительна, а когда — почти перед самой ее смертью — появился чарльстон, она, несмотря на свои восемьдесят с лишним, еще до повальной моды на этот танец, увлеченно разучивала шаги и пыталась танцевать. «В мое время такие телодвижения можно было позволить себе лишь в постели», — замечала она…

Вена становится настоящим перекрестком культур. Она перемешивает, словно в плавильном котле, все народности, оказавшиеся в австрийской столице, чтобы создать неповторимую венскую смесь. Венский меланж наций и сословий.

^{Дворец Экитабль на площади Шток-им-Айзен в центре Внутреннего города в Вене}

Евреи стекаются сюда из Моравии, Галиции, Венгрии и Буковины — начинают как бродячие торговцы, достигают высот и создают себе имена, основывают династии. Тандлер, Малер, Цвейг, Фрейд, Шницлер, Краус делают Вену тем, чем она стала.

Богемские кухарки и служанки прочно обосновываются в венских дворянских домах, изменив навсегда венскую кухню, — да что там, в большой степени и породив ее сегодняшний вариант.

С самого утра на венских улицах словаки-лоточники, стуча по жестяным кастрюлям, заводят свою песенку: «Кому скобянава прода-а-ать, хо, скаварадки залата-а-ать, хоо!» Продавцы мышеловок кричат по-другому: «Пакупа-ай-ть мышаловки, кошко-крыско-ловки!» Колёффли — словацкие продавцы посуды — играют на простых деревянных свирелях, в паузах оглашая весь предлагаемый ассортимент.

Итальянцы-трубочисты делают эту работу со времен осады Вены турками, за столетия в городе сложились итальянские династии. Из Италии же — продавцы салями, выкрикивающие с акцентом «салями-салямуччи!», и мороженщики, таскающие за плечами набитые льдом и мороженым бочки.

Босняки в своих национальных костюмах, обвешанные разной мелочью — от часов и турецких ножей до зажигалок и колец, дерут за свое барахло втридорога. Но так принято — с ними положено торговаться, и тогда они, радуясь словесной перепалке, могут снизить цену втрое. Болгары снабжают австрийскую столицу свежими овощами, именно они привезли в Вену свою полуавтоматическую систему орошения. Местные владельцы огородов, поливавшие свои овощи по старинке, вручную, сначала негодовали, но потом сдались и переняли болгарскую «техническую новинку» — сложную систему уложенных в шахматном порядке труб, по которым шла вода для полива перцев и помидоров.

Блеск, легкость, терпкая меланхолия и несмолкающие звуки вальса («В Вене в пересчете на душу населения меньше всего в мире читают и больше всего танцуют», — язвил американский посланник Джон Мотли) отвлекают от главного.

За фасадами Рингштрассе, украшенными завитушками, в задних комнатах венских кофеен — среди свежих газет и шахматных досок, в курительных салонах, тонущих в дыму дорогих сигар, и в угаре дешевых забегаловок — зреет бунт. Сопротивление и несогласие, которые упорно отказываются замечать наверху, подобно тугим побегам, способным прорасти сквозь бетон и асфальт, готовятся разорвать тугой корсет консервативной системы, созданной царедворцами Франца Иосифа. Чем упорнее наверху отказываются видеть эту силу, тем упрямее и безудержней она ищет выхода, чтобы смести монархию волной цунами.

^{Трубочист над мостом Хоэ Брюке на Випплингерштрассе — приносящий удачу рекламный символ лотереи}

^{Зима в городе подчеркивает его сумрачный характер}

Бунт зреет повсюду. В медицине, как в молодом вине, идет брожение: всё готово к революционному появлению «отца психоанализа» Зигмунда Фрейда. Архитектурный историзм предчувствует идеологическую борьбу с аскезой Сецессиона. Распускается пышным цветом антисемитизм: вину за голод и нищету в провинциях возлагают на евреев, начались погромы. По всей стране как грибы после дождя появляются кружки анархистов и коммунистов. Террористические группы готовят покушение на императора и «Рудла», как они пренебрежительно называют кронпринца Рудольфа. Дарованные Венгрии при посредничестве императрицы Елизаветы привилегии вбили клин между кайзером и многочисленными народами его империи — и вот националисты уже вынашивают планы отделения (Верхняя Адрия и Балканы уже закипают, а на окраинах Венгрии бунтуют хорваты). Любая кровь им кажется лишь малой платой за свободу. В воздухе уже носится предчувствие конца, но марш Радецкого гремит помпезно, прославляя Австро-Венгрию, оглушая и кайзера, и его окружение, увлекая страну в пучину гражданских войн и просто войн…

Кажется, что в сегодняшней Вене почти ничего не осталось от блеска того города и от знаменитой венской атмосферы, сохранившейся теперь лишь в книгах австрийских классиков. Что всё исчезло бесследно. Но всё же, когда идешь по Вене сегодня, она подает тебе знаки. Вена — стоит только завернуть за угол или просто оказаться в неурочное время на улице, например, рано утром или когда на город вдруг падает сырой ноябрьский туман, — показывает, что осталась такой же, как и сто, и двести, и триста лет тому назад. Что никуда не исчезли ни люди, жившие тут, ни реки, протекавшие через городской центр и определявшие его жизнь своими наводнениями, ни бесконечные мельницы, ни холмы, почти подчистую срытые в двадцатом веке.

Ноябрьский влажный туман накрывает город и выключает современность. И город, пока над ним властвует темнота, становится мрачно-сказочным — не лубочным и китчевым, для туристов и любителей Рождества, а подлинным. Туман клубится влажными облаками, оседая каплями на стенах домов и на щеках, в призрачном свете фонарей видно, что он движется медленно, будто огромный живой зверь. Почему-то город не узнать в это утро. Но кто не бродил по Вене в такие часы, теряясь в тумане, совсем не знает города.

^{В венских дворах-колодцах часто приходится задирать голову}

^{Вотивкирхе — неоготический храм в районе Альзергрунд}

_{Построена как церковь обета на месте покушения на молодого императора Франца Иосифа в 1853 году. И действительно, он прожил долгих 86 лет, пережив жену и сына.}

Потому что в этот час вдруг зажигаются те окна, что обычно темны. Они мерцают где-то вдалеке, сливаясь с рассеянным светом фонарей. Люди другие. Их намного больше обычного, и ты гадаешь, в чем тут дело: в том, что приближается Адвент, или в том, что сегодня царит густой туман. Идут навстречу люди, со странными лицами, элегантно одетые, застегнутые на все пуговицы — как тут не носят давно, они смотрят сквозь тебя, словно ты случайно попала в их Вену. Они заполняют булочные, они тихо выворачивают из-за угла, и ты стараешься заглянуть в призрачные глаза из прошлого и понимаешь: нет-нет, в обычное утро таких тут точно не бывает.

В обычное утро никогда не горят окна вон в том старинном доме, они вообще никогда не бывают освещены, как будто там давно никто не живет, а сегодня там мягкий круг света от торшера на потолке с лепниной, нездешний свет, не этого века.

В обычное утро в кафе почти никого нет, а сегодня чопорные мужчины с негнущимися спинами и по старинной моде постриженными затылками завтракают так, словно они приходят сюда каждое утро. В обычное утро видны мемориальные таблички: здесь жил композитор X., здесь умер писатель У., а сегодня они исчезли, будто бы и композитор, и писатель всё еще живут тут и это они зажгли свечу в темной комнате. Ведь это свеча горит там, правда?

Обычным утром и башня Ратуши, и шпили Вотивкирхе освещены огнями. А сегодня они темны — их съел зимний туман, словно их и не было. Словно Вена опрокинулась во времени на пару сотен лет назад, когда никакой Ратуши и никакой Вотивкирхе не было и в помине.

Вот в такое-то утро и нужно затихнуть, чтоб тебя не отвлекало собственное дыхание, чтоб не мешал ток твоей крови, и слушать Вену, стараясь уловить ее затихшие голоса, нужно всматриваться в клубящуюся мглу, силясь рассмотреть силуэты и очертания, легенды и истории, которые ушли в прошлое и которые оживают под лапами огромного медлительного зверя — настоящего осеннего венского тумана.