Казанова в подвалах Хофбурга, придворный чернокожий масон и габсбургский прототип Ван Хельсинга — венские персонажи и венская история очень кинематографичны. А сюжеты в Вене закручивались такие, что никакой писатель не придумает. И если говорить об этом городе и его сути, совершенно невозможно о них забыть. Эти истории, иногда жутковатые, иногда курьезные и смешные, тоже достойны своего кабинета редкостей.

Чума, возведенная в культ

Чуму принесла на хвосте комета — каждую ночь весной 1677 года она появлялась на венском небе. Как считали тогда, предвещая очередной Апокалипсис. И он настал: осенью 1678 года по дороге вдоль Дуная в Вену пришла черная смерть. Оттуда же, откуда всегда появлялись турецкие войска, — с востока. Она пришла вместе с сезонными рабочими, которые пешком добирались до города на ежегодный сбор винограда. Может быть, ей удалось проникнуть в Австрию так быстро, потому что почти никто из придворных Леопольда Первого и его чиновников не воспринимал опасность всерьез: ни комета, ни предупреждения придворного медика Поля де Сорбе о том, что в Вене следует тщательно соблюдать гигиену и проверять каждого, кто приезжает в империю, не помогли. Первым заразившимся был подмастерье ткача Якоб Меххитц — и уже осенью в кварталах венского района Леопольдштадт было зафиксировано множество смертей от чумы. Которую никто, кроме де Сорбе, чумой считать не собирался.

Потом наступила зима, крысы — разносчики заразы попрятались от холода и голода, и город получил небольшую отсрочку. А вот потом началось.

Уже в начале 1679 года люди в Вене умирали сотнями, но эпидемию признавать всё равно никто не спешил. Все делали вид, что всё идет как обычно. Какая там чума, когда на сцене барочного политического театра — сплошной блеск и карнавал. Весной и летом как раз планировался визит татарских посланников, приезд папского нунция, огромное посольство московитов (двести человек и триста лошадей, на минуточку), ну и еще польский визитер, князь Радзивилл с несметным количеством сопровождающих. Венцы толпами валили смотреть, как в город въезжали высокие гости, как площади и дворцы превращались в роскошные декорации. А на окраинах разыгрывался совсем другой спектакль: тяжелые повозки, груженные телами погибших от чумы, медленно катились в сторону чумных ям. Считается, что к тому времени скончалось уже не менее 12 тысяч человек, хотя это самые скромные подсчеты, точных цифр историки установить так и не смогли. Потому что, несмотря на гигантское количество умерших, лишь у части из них в протоколах о смерти врачи указали причиной чуму.

В перерывах между придворными шоу венцы защищались от смерти как умели. Считалось, что «движение воздуха задерживает распространение заразы», поэтому то звонили в колокола, то пускали летать по комнатам певчих птиц. В квартирах и дворцах селили козлов — их запах должен был уничтожать чумные бациллы. Но чуме было плевать на птиц и козлов, на молитвы и надежды, она чувствовала себя в тесных и грязных венских переулках вольготно.

Пятнадцатого августа 1679 года, когда люди умирали уже тысячами, — к концу эпидемии от болезни умрет, по некоторым оценкам, каждый пятый венец, — император Леопольд вдруг спохватился и затребовал у придворного лейб-медика доклад о состоянии дел. Дела были плохи. Императору посоветовали тотчас же уехать из города, но тихо, «а то может так случиться, что сопровождающие кайзера разнесут чуму по всем императорским провинциям». Леопольд прихватил 600 ведер вина из дворцовых погребов и бежал. Петлял как заяц, чтобы спастись от «горячечной болезни»: сначала в Мариацелль, потом в Прагу (туда запретили до приезда кайзера въезжать любому человеку из Вены), а когда в Праге тоже разразилась эпидемия, сломя голову кинулся в Линц.

^{Надгробия, вмурованные в стену во дворике аукционного дома Доротеум}

^{Во внутренних двориках у Михаэлеркирхе и прилегающего к ней монастыря}

_{За последние 300 лет этот вид не изменился.}

^{Венский двор-колодец}

Как только бежал императорский двор, из Вены кинулись прочь все, кто мог. А кто не мог, строили деревянные бараки под стенами города — как будто так можно было защититься — и уходили пешком в Венский лес. Массовые собрания запретили, музыкантов из кабаков прогнали, в церквях жгли можжевельник и служили мессы в густом дыму. В сентябре трупы неделями лежали на улицах — хоронить их было уже некому. Чтобы пополнить ряды могильщиков, из тюрем выпустили убийц. Тут и там вспыхивали бунты, князь Фердинанд Шварценберг, венский «чумной король», один из немногих, оставшихся в городе во время эпидемии и потративший чуть ли не всё свое состояние на борьбу с черной смертью, железной рукой расправлялся с бунтующими. Врачи жутких чумных лазаретов наживались на умирающих как могли (родственники больных давали врачам взятки, чтобы тем позволили спокойно умереть дома, а не в этом аду), а лейб-медик Поль де Сорбе вешал на городских площадях тех коллег, что попадались на мошенничестве. Дома, дворцы и церкви опустели, вся улица Тифер Грабен была заставлена телегами с больными и умирающими, а перед воротами Штубентор росли жуткие холмы — горожане скидывали в одну кучу и кровати, и матрасы, набитые сеном, на которых кто-то умер, и тела скончавшихся от чумы. Поль де Сорбе запретил хоронить погибших от болезни в Вене и распорядился устроить за пределами города чумные ямы, куда тела скидывали без разбора, пересыпав известью.

К декабрю 1680 года эпидемия закончилась. Вена почти вымерла.

Когда на Грабене торжественно открывали Чумную колонну, казалось, что чума в последний раз одержала верх. Но в начале восемнадцатого века, через какие-то два десятка лет, всё повторилось: перед эпидемией 1713 года город оказался так же беспомощен, как и в конце века семнадцатого, чума накрыла его так же внезапно, императорских чиновников так же парализовало, а город выкосило почти так же безжалостно. Правда, уходя в очередной раз, черная смерть навечно оставила городу Карлскирхе и церковь святого Петра, катакомбы и Чумную колонну, церковь на Леопольдсберге и Милого Августина.

Потом Вена чуму, конечно, романтизирует — как и всё жуткое вообще, здесь это умеют как нигде в мире. Чумную колонну будут фотографировать туристы, а вокруг за уличными столиками станут пить меланж и белое вино из Нижней Австрии.

Но это потом, а сначала 17 июня 1680 года на Грабене император Леопольд торжественно откроет первую, временную колонну из дерева, и проповедник Абрахам а Санта-Клара прочтет знаменитую речь про смерть, что забирает свободу у Фрайюнга и режет ремни из кожи умирающих от чумы на Римергассе, — прочувствованную, по-барочному велеречивую. Больше похожую на монолог на театральной сцене, чем на проповедь. Потому что в Вене иначе нельзя.

Театр травли

«So eine Hetz! So eine Gaudi!» — «Вот так веселье! Вот так потеха!» — до сих пор говорят венцы, совершенно не вдумываясь, о чем они на самом деле говорят. Ведь слово Hetz, которое в современном венском диалекте является синонимом слов «веселье, забава, потеха, развлечение», берет начало в глубокой и страшной истории — истории Театра травли. Этот странный и жутковатый обычай давно ушел в прошлое, и только название улицы в третьем районе Вены — Хетцгассе — напоминает о том, из какой страшной забавы вырос современный цирк.

В начале сентября 1796 года газета Wiener Zeitung написала о вечернем пожаре в Театре травли: «Внутри сильнейший огонь в считаные часы пожрал всё. Лишь пара псов и один из быков спаслись. Прочие же многочисленные и драгоценные звери — два льва, пантера, множество медведей, кабаны, быки и прочие — заживо сгорели, жутко воя. В 12 часов пожар был потушен».

Так закончилась история венского Театра травли. Театрально умирали не только люди, но и звери. Из убийства животных в Вене сделали зрелище с размахом и назвали Театр травли. Венец, человек эпохи барокко, даже из низменных страстей сделал зрелище.

А началось всё в самом начале восемнадцатого века, когда в Вене появились кабачки, где посетителей развлекали петушиными и собачьими боями. В 1708 году в нынешнем втором районе, Леопольдштадте, открыли первый Театр травли, который потом переехал в кабачок «У черного орла», а потом и вовсе закрылся.

Один из канонов Моцарта (KV 558, Вена, 1788) отразил эту традицию: «Пойдем-ка в Пратер, пойдем-ка на травлю… медведь издох, что за потеха, в Пратере — комары и кучи дерьма».

Были похожие заведения и ближе к нынешнему венскому центру — Ам Хоймаркт, на Йозефсгассе и так далее. Справедливости ради стоит сказать, что травля чисто венским развлечением не была. В Штирии и Верхней Австрии жители провинциальных городов тоже устраивали звериную травлю: задокументированы, к примеру, «избиения петухов» в провинции, когда птицам завязывали глаза, привязывали их веревкой к столбам и до тех пор избивали цепями, пока те не издыхали.

В 1755 году француз Шарль Дефрен получил императорское разрешение на строительство в Вене Театра травли. То, что поначалу не обещало большой прибыли, оказалось в результате настоящим эльдорадо.

^{Антон Штутцингер. «Театр травли, сгоревший в 1796 году». 1850. Раскрашенная гравюра. Австрийская национальная библиотека}

Первая травля состоялась 1 мая 1755 года. Зрители тогда еще не вошли во вкус, поэтому первое представление полностью провалилось. Газеты писали о четырех оленях, предоставленных для боев какими-то аристократами, и о работниках — «пьяницах и вообще сомнительной репутации», которые неделями до представления забывали кормить и поить зверей. Ослабевшие олени вышли на арену, отправились к резервуару с водой и принялись жадно пить. «И это разрекламированная „стремительная дичь“!» — подумали разочарованные зрители.

Публика ржала и выла, на арене Дефрен в ярости избивал нерадивых работников плетью. Следующий номер тоже не удался — быку нанесли такую рану, что кровь из артерии забрызгала высоких гостей в дорогих ложах.

Потом всё, конечно, наладилось, и ко второму сезону в театре был постоянный аншлаг. Представления длились полтора часа и заканчивались не только смертью зверей, но и пышным фейерверком.

Звериные бои облагались Габсбургами огромными налогами, а все деньги пускались на государственную благотворительность. Надо сказать, что австрийские императоры эту забаву на дух не выносили, а Иосиф Второй постоянно боролся с искушением запретить ее, но его удерживало то, что театр пользовался у венцев бешеной популярностью, а значит, на благотворительность можно было отдавать миллионы.

Здание венского театра было по тем временам гигантским — одновременно в нем могли поместиться до трех тысяч зрителей. Потешная травля проводилась по выходным и праздникам с марта по ноябрь, если была хорошая погода, — театр был типичным амфитеатром, крыши у него не было.

Билеты в кровавый театр продавались как горячие пирожки — травля была одним из любимых развлечений венцев. На представления ходили и самые бедные, и самые богатые. Место на первой галерее стоило один гульден и 20 крейцеров, на второй галерее, где видно похуже, можно было устроиться за 20 крейцеров, а на третьем этаже теснилась беднота по 10 крейцеров с носа. Счастливчики могли попасть в театр и бесплатно — если они предоставляли своих бойцовых собак для представления. Правда, тут была хитрая система — желающий посмотреть представление бесплатно всё-таки заранее платил за вход и, если его собака дралась честно и не сбегала с арены, получал свои деньги по окончании спектакля обратно.

Писатель Франц Греффер замечал: «Две трети публики — дамы». Один из очевидцев так описывал представление:

«Позвольте поподробнее описать травлю, чтобы иметь представление о вкусе населения. Амфитеатр сделан из дерева, в нем три этажа. В середине — закрытая яма с водой, так называемый бассейн, а рядом с ним — высокое дерево, на которое в случае необходимости могут взбираться рабочие, направляющие травлю. Вокруг — двадцать одна створчатая дверь и трое больших ворот: из первых выпускают зверей, из вторых быков и собак. По узенькой лестнице можно подняться наверх, расположиться в ложе или же найти себе место, из коего лучше всего видно битву. На втором этаже сидят солдаты в красных мундирах и развлекают слушателей кошмарной музыкой (которую называют тут турецкою) до начала спектакля. Я весь превратился в зрение, увидев первого зверя, готового к битве. И кто же это был? Тощий, изможденный венгерский вол… Собаки разодрали волу уши, и бедный зверь орал от боли добрую четверть часа, пока работники не накинули наконец ему на рога веревку и не увели. Вслед за ним вышел медведь… Пока шел спектакль, я наблюдал гримасы и мины, которые строили зрители… Прекрасный пол тоже с жадностью смотрел на арену, когда бедные звери разрывали друг друга по живому… Теперь вы представляете, что такое местная травля…»

В театре, кроме медведей, собак и быков, наличествовали львы, тигры, медведи, волки, кабаны, олени, лисы, рыси. Быков выбирал для битвы мясник — потом он получал бычье мясо. Волки разрывали на части ягнят, быки раздирали собак после того, как те кусали их за уши, медведь сжирал свинью — венцы никак не могли насмотреться. Еще одна забава, которую любили зрители, — «лисьи скачки»: лис загоняли в сети и травили, гнали до тех пор, пока те не издыхали.

Представления в театре анонсировались заранее — торжественно и с размахом. Всадник в элегантном охотничьем платье скакал через город, его сопровождали два барабанщика. За всадником шли четверо молодых людей, затянутых в желтую кожу, — они раздавали публике листовки, «полные такой чуши, словно их писал кто-то из Башни безумцев». В венской городской библиотеке можно найти сохранившиеся до наших дней образцы таких листовок — тексты для них сочиняли поэты Иоганн Раутенштраух и Иоахим Перинет. Как правило, очень подробно перечислялись все звери, которым предстояло биться на арене, и указывалось, как на них будут натравливать специально обученных собак («собаки будут кусать их за уши»).

Поэты того времени не жалели чернил, чтобы описывать травлю. Считается, что на знаменитую «Перчатку» Шиллера вдохновило именно представление в одном из подобных театров:

Ну а через сорок лет театр сгорел.

Говорят, приехав на пепелище и осмотрев пожарище кровавого театра, император Франц Второй сказал своему адъютанту: «Я не позволю снова отстроить театр для травли, для меня это всегда было отвратительным зрелищем. Я никогда не понимал, какое удовольствие мои венцы находили в нем». И хотя итальянский импресарио Карло Дорелло предлагал кайзеру огромную арендную плату в 10 тысяч гульденов в год, тот не дал разрешения восстановить театр.

Несмотря на это, венский Театр травли занимает важное место в истории цирка в Австрии. В нем с гастролями постоянно выступали цирковые наездники и труппы из Англии. А когда театр сгорел, то наездники подали прошение об открытии цирка в Вене. Так страшный обычай ушел, а цирк остался.

Анджело Солиман, чернокожий масон Габсбургов

Его жизнь и смерть полны лихих драматургических поворотов. Самый знаменитый чернокожий раб Габсбургов, Анджело Солиман достиг таких высот, каких рабы тогда не достигали. А после смерти, несмотря на почести, титулы и состояние, превратился в экспонат Кунсткамеры. История «придворного мавра» Анджело Солимана вошла в венскую городскую мифологию из-за того, что после смерти его препарировали и выставили в музее в костюме полуголого дикаря в перьях, увешанного ожерельями из раковин.

Точная дата рождения Солимана неизвестна, кто-то называет 1720-й, а кто-то 1721 год. Мальчиком его вывезли из Нигерии, продали в рабство, и он кочевал из страны в страну, переходя из рук в руки. Сначала присматривал за верблюдами у одного из работорговцев, потом его перекупали, дарили, пока он не попал к австрийцам. От генерала Лобковица к графу Лихтенштейну, потом к императору — такая у него получилась карьера. Знаменитый ученый-минералог и масон Игнац фон Борн, композитор Моцарт, полководец и военный министр граф Франц Мориц фон Ласси, австрийская императорская семья — Солиман теперь накоротке со всеми ними, он становится своим в кругах венской аристократии, одной из важных фигур австрийского Просвещения и настоящей звездой в Вене. «Мой любезный друг», «Мой милый Анджело», — писали Солиману лучшие и знаменитейшие люди эпохи — от фон Борна до фон Ласси. Ему, чернокожему рабу из Африки. Но это не случайность: еще мальчиком Анджело понял, что должен учиться, и он учится: языкам, математике, военному делу. Именно из-за его талантов, острого ума и приятных манер его и подарили генералу Лобковицу, а потом он стал воспитателем и учителем детей графа Лихтенштейна. При дворе Солиман считался блестящим мыслителем, он виртуозно играл в шахматы, а в войнах, которые вела Австрийская империя, показал себя смелым и чрезвычайно ловким воином. Говорят, именно он вдохновил молодого Моцарта на написание оперы «Похищение из сераля», а фигуру Селима-паши композитор «списал» с Солимана. Как и фигуру мавра Моностатоса для оперы «Волшебная флейта».

^{Дворец Бельведер в Ландштрассе, третьем районе города}

^{Готфрид Хайд. «Портрет Анджело Солимана». Меццо-тинто по мотивам утраченной картины Иоганна Непомука Штайнера}

Согласно документам, оставшимся от той эпохи, в 1764 году Анджело Солиман выиграл в карты 20 тысяч гульденов, а в 1768 году тайно женился на вдове Магдалене Кристиано, урожденной Келлерманн. В браке со вдовой у Анджело родилась дочь Йозефина Солиман.

В 1781 году Солиман вступает в масонскую ложу Zur wahren Eintracht («К истинному согласию»), в которой состоял и Моцарт. И даже становится вице-церемониймейстером ложи. Невероятная карьера для нигерийского раба.

Двадцать третьего ноября 1796 года в Вене состоялись странные похороны. В этот день был похоронен придворный мавр Анджело Солиман. А точнее, только его внутренности. Умер семидесятипятилетний Анджело тоже странно — прямо на венской улице его хватил апоплексический удар. И всё, что произошло после смерти с его телом, — не просто странно, а шокирующе. Даже для венцев той эпохи. Может быть, именно поэтому чернокожий масон Анджело Солиман и его необычная жизнь и смерть до сих пор остаются чем-то вроде городского венского мифа: после смерти по указу императора с него снимают кожу, внутренности хоронят, а кожу, натянутую на деревянный скелет-манекен, выставляют в императорской Кунсткамере.

В истории превращения Солимана в чучело для императорской Кунсткамеры много неясного. То ли он сам при жизни дал на это согласие, чтобы после смерти служить имперской науке, то ли идея принадлежала императору Францу Первому, «чтобы сохранить его удивительную красоту». Точно только одно: много лет жутковатая кукла, обтянутая кожей Солимана, стояла в Хофбурге и сгорела во время пожара 1848 года.

Азартные венцы

Проповедники повторяли: «Игру в кости придумал дьявол». Но все играли всё равно — да так азартно, что в 1435 году в венском городском уложении был прописан запрет «ставить в игре части собственного тела, будь то глаз, нос или уши, рука или нога».

Тогда кидали кости и садились за карточную игру все, кто хотели обхитрить бога и дьявола. Игральные кости были в каждом аристократическом семействе и в каждом доме бедняка. Испытывали судьбу королевские придворные и простые горожане, кости бросали старики, юноши и женщины. Монастыри — и те превратились в игорные дома.

Но в Вене играли больше, чем где бы то ни было. Схватка с судьбой щекотала нервы, и казалось, что страсть к игре у венцев в крови: они непринужденно проигрывали состояния и городские имения, собственных детей и последние штаны.

Городские власти пытались взять азартные игры под контроль — открывали официальные игорные дома, запрещали пускать игроков на постой, играть в кабаках и на площадях и закладывать одежду. Тех, кого ловили за игрой, высылали из города на несколько лет, шулерам выкалывали глаза, отрубали пальцы или руки, но это не помогало — венцы любили играть и играли неистово.

Поэтому совершенно неудивительно, что в четырнадцатом и пятнадцатом веках Вена стала одним из центров производства игральных карт. Здесь, в отличие от немецких городов, ремесло рисовальщика карт было почетным: вместе с иконописцами, позолотчиками, стеклодувами, вышивальщиками по шелку и изготовителями вывесок рисовальщики карт входили в цех святого Луки, их уважали и разрешали собираться в церкви Шотландского монастыря на Фрайюнге.

Сначала карты делали вручную, производство было долгим, а карты получались такими дорогими, что позволить их себе могла только знать. Потом придумали печатать заготовки и расписывать готовые шаблоны — карты стали дешевле и пошли в народ. По одной из теорий, изготовители игральных карт первыми стали использовать резные доски в промышленном производстве, и именно у них переняли технику гравюры на дереве первые книгопечатники, усложнив и усовершенствовав ее. Даже если это только предположение, то довольно характерное: сначала игра и бесконечный флирт с фортуной, а печатная Библия — только потом.

До нашего времени карточные колоды того времени не сохранились, кроме одной — Hofämterspiel, «Игры придворных», 1455–1457 годов. Считается, что заказчиком карт хофамтершпиль с изображением королей, придворных и слуг был Ладислав Постум — король-мальчик, последний из альбертинской ветви Габсбургов, проживший странную жизнь. Его короновали в два месяца от роду, украв корону святого Стефана, потом много лет Австрия, Чехия и Венгрия пытались выкрасть его у опекунов, которые держали короля в городке Винер-Нойштадт. А когда он всё-таки взошел на трон, то правил недолго — в семнадцать лет внезапно умер, не дожив до своей свадьбы с дочерью Карла VII Мадлен Французской.

Вместо мастей на картах изображены гербы Германии, Богемии, Венгрии и Франции, вместо шестерок, тузов и валетов — придворные того времени, от маршалов и канцлеров до поваров, цирюльников и шутов. Это, возможно, одна из самых роскошных колод того времени — гравюра и акварель, сусальное золото и серебро. Карты сначала были напечатаны, потом расписаны вручную. Сегодня они доступны каждому — как и венское прошлое, потому что в 1976 году австрийская фирма Piatnik выпустила реплику карт по оригиналу, хранящемуся в венском Музее истории искусств.

^{Игральная карта «Германия, брадобрей» из «Игры придворных» (Hofämterspiel). Около 1455 г. Музей истории искусств, Вена}

Охотники на вампиров

Охотника на вампиров Ван Хельсинга на самом деле звали ван Свитен. Герард ван Свитен.

Голландский лейб-медик императрицы Марии Терезии и первый директор императорской библиотеки Габсбургов был для своего времени фигурой культовой: отец-основатель венской школы медицины, реформатор системы здравоохранения, победитель оспы, один из самых известных врачей страны и ученый-кардиолог. Инфлюенсер австрийского барокко. И императорский охотник на вампиров.

Мария Терезия долго уговаривала ван Свитена поступить к ней на службу, но тот отказывался и отклонял предложение за предложением. «Лучше быть маленьким республиканцем, чем императорским слугой», — говорил он. А потом императрица пообещала ему неслыханное — карт-бланш на самые смелые реформы, и он в конце концов согласился.

Именно ван Свитена императрица попросила поехать со специальной комиссией в Моравию. Потому что к середине восемнадцатого века восточные провинции империи охватил настоящий психоз: массовые «убийства вампиров». Показательные посмертные расправы над телами тех, кого соседи, односельчане и сограждане подозревали в вампиризме, стали такими частыми, что доклады о них заполонили имперские канцелярии.

Страх перед вампирами был обычным делом на землях Габсбургов, но теперь он превратился в массовую истерию: испуганные граждане иногда перекапывали целые кладбища в поисках вурдалаков.

Ван Свитен провел в Моравии многие недели — изучал приходские книги, опрашивал свидетелей и эксгумировал тела предполагаемых вампиров. И быстро понял, что имеет дело лишь с научным феноменом: некоторые из похороненных оказывались в герметичной среде, и разложение их тел замедлялось.

Прочитав его доклад под лаконичным названием «Вампиризм», Мария Терезия особым указом в 1755 году запретила и осиновые колы, и всё прочее. Раз и навсегда.

А писатель Брэм Стокер спустя десятилетия, говорят, был так восхищен работами ван Свитена о вампирах, что сделал его прототипом своего Ван Хельсинга.

^{Вид с крыши дворца юстиции на центр города}

^{Герард ван Свитен — ученый и просветитель, придворный врач императрицы Австрии Марии Терезии}

Сад орхидей на сломе веков

В 1918-м Вену завалило снегом. Топить было нечем, горожане вырубали Венский лес и грабили кладбища, собирая деревянные кресты на растопку. Чтобы купить сухой, крошащийся в руках хлеб, очереди занимали с ночи. Газеты выходили через раз — не хватало бумаги. Тысячи людей умирали от испанки и туберкулеза. Голодные бунты и горы мусора на венских улицах, дети, зарабатывавшие проституцией: в последний год Первой мировой войны город превратился в Атлантиду, медленно идущую ко дну. Утром венцы обменивали дорогие платья и семейные драгоценности на картошку и яйца, вечером осаждали оперетту и кинотеатры: Вена веселилась страстно, горячечно, как в последний раз.

Именно в такой обстановке в четвертом районе вдруг родился Der Orchideengarten («Сад орхидей»), первый в мире журнал фантастической литературы, — американский Weird Tales появится только через пару лет. Правда, если быть точными, то и он совсем не первый. Самым первым фантастику напечатал Густав Майринк в своем журнале Der liebe Augustin («Милый Августин») — тоже австрийском. В 1904 году Майринк сделал спецвыпуск с рисунками Альфреда Кубина, целиком посвященный фантастической литературе, и назвал его Der grausige Augustin («Жуткий Августин»).

^{В галерее главного здания Университета Вены}

^{Der Orchideengarten («Сад орхидей»). Обложка журнала за 1920 год}

«Любое искусство — фантасмагория, оно безбрежно и непостижимо», — писали издатели в первом номере журнала. И обещали собрать «все фантастическое, гротескное, жуткое и потустороннее, авантюрное и интригующее».

Дерзкая роскошь обложек и сумасшедший подбор текстов — когда рассматриваешь номера «Сада орхидей», кажется, что они из совсем другого времени, когда не было ни смерти, ни голода, ни войны и трагического заката огромной габсбургской империи, а была только свобода искусства и смелость, побеждающая всё.

В журнале печатали Густава Майринка, Лео Перуца и Клабунда, переводы Эдгара По, Киплинга, Уэллса и Конан Дойля, экзотических для немецкоязычного читателя Пушкина, Брюсова, Одоевского и Сологуба, иллюстрации Отто Мука и Макса Шенке, Альфреда Кубина и Карла Риттера. Открываешь оглавление, а там — «Неистовый труп», «Из хроники демонов», «Жених-привидение», «Восстание в нирване», «Торопливый труп», «Клуб людоедов».

Поначалу планы были амбициозными — выпускать по одному номеру раз в две недели. Уже через пару месяцев стало понятно, что так не получится, — на хорошую, дорогую бумагу, необходимую для качественной печати иллюстраций, не хватало денег. Мюнхенское издательство Dreiländerverlag, взявшееся издавать журнал, всё время боялось, что его вот-вот оштрафуют из-за «неприличных картинок», поэтому номера становились всё тоньше и скромнее.

В 1921-м журнал закрылся, просуществовав три года. Он оказался слишком смелым для своего времени — и слишком дорогим.

Казанова в Вене

Однажды Казанову выслали из Вены.

За «справление нужды в общественном месте». А могли бы за прегрешения посерьезнее. Государственная комиссия целомудрия, основанная императрицей Марией Терезией для того, чтобы блюсти нравственность и искоренять проституцию, наверняка знала и о его похождениях в веселых женских монастырях Вены, и о визитах в бордели Шпиттельберга, — но так оказалось проще.

В Вене Казанова бывал несколько раз — здесь жил его младший брат Франческо. Про Франческо Казанову говорили, что он незаконнорожденный сын английского короля Георга Второго, что, правда, не спасало его от мотовства и постоянных долгов.

В 1783 году Франческо и Джакомо бежали из Парижа в Вену, где Франческо и осел. Стал придворным художником, пользовался покровительством канцлера Кауница, писал батальные сцены для Габсбургов, Лихтенштейнов, Разумовских — и для Екатерины Второй. Называл себя на немецкий манер Францем, приятельствовал с Моцартом и прятал у себя сбежавшего от венской полиции либреттиста «Дон Жуана» Лоренцо да Понте, такого же беглеца и авантюриста, как его брат.

Когда Джакомо должны были выслать из города, венские связи Франческо не помогли, не помогло даже вмешательство канцлера Кауница. У Марии Терезии со старшим Казановой были свои счеты: тот подбивал ее мужа Франца Стефана на бордельные туры и участвовал в запрещенных императрицей азартных играх. В подвале Хофбурга Франц Стефан устроил нелегальное казино для посвященных, а Казанова был его завсегдатаем. На входах и выходах стояла охрана — на случай, если нагрянет императрица. И бывало, Казанова на пару с Францем Стефаном спасались от проверок Марии Терезии бегством по подземным туннелям города. Такого императрица ему простить, конечно же, не могла.

^{Портрет Джакомо Казановы работы его брата Франческо. 1750–1755}

А Казанова осуждал ее любовь к добродетели. В своих мемуарах он писал о своем пребывании в Вене: «Позорные шпионы, которых называли комиссарами целомудрия, были неустанными мучителями всех хорошеньких девушек; императрица обладала всеми добродетелями, но не снисходительностью, когда речь шла о запретной любви между мужчиной и женщиной».

О пребывании Джакомо в Вене до сих пор ходит множество анекдотов. Например, такой. В 1753 году одна из венских монахинь, близко знакомых с Казановой, открыла ящик своего письменного стола и обнаружила пропажу: весь ее запас дефицитных по тем временам кондомов пропал. Их прихватил Казанова, который, наверное, хотел разыграть легкомысленную монахиню. Вместо кондомов он оставил ей на память небольшое стихотворение. Просто потому, что считал — презервативы действительно лучше хранить у него, а не в венском монастыре.

Еще одна из венских легенд — о том, что Казанова был не только любовником и обольстителем, вечным беглецом и мнимым аристократом, но еще и талантливым драматургом, писателем и музыкантом. Знаменитый либреттист оперы «Дон Жуан» Лоренцо да Понте будто бы утверждал, что Казанова написал несколько черновых текстов на музыку Моцарта. Их, правда, в финальную редакцию не включили.

Как бы то ни было, в конце концов Казанову из Вены выслали с позором. И под надуманным предлогом, потому что весомых доказательств приключений Джакомо и Франца Стефана Лотарингского у Марии Терезии не было. Официально значилось, что Казанова помочился на улице, был за это схвачен, оштрафован и выслан. Он еще вернется в Вену, уже стариком. И поквитается с австрийской императрицей и ее Комиссией целомудрия в своих мемуарах. Он пройдется по ее внешности и женской харизме в эпизоде, в котором опишет свой визит к прусскому королю Фридриху: «Мы увидели в спальне короля… портрет, изображающий императрицу Марию Терезию в юности. Фридрих влюбился в нее, так как хотел стать императором».

И припечатает, описывая свой визит в Вену:

Если, согласно истинному учению нашей святой религии, душа императрицы Марии Терезии найдет место в так называемой вечности или в другой жизни, она должна попасть в ад. Даже если предположить, что… она всего лишь мучила бедных девушек, которые и так несчастны, поскольку вынуждены жить торговлей своими прелестями.

Коррупция по-императорски

В заповеднике Лайнц на самой границе Вены и Нижней Австрии город снова становится холмистым и переходит в Венский лес. Огромная территория заповедника на окраине города, населенного редкими птицами и животными, размером с небольшую страну. Четырехсотлетние дубы помнят череду Габсбургов и европейских правителей, гостивших в Вене: много веков подряд здесь были императорские охотничьи угодья. Австрийские монархи охотились на оленей, косуль, муфлонов, фазанов и тетеревов.

Но главные обитатели Лайнца — дикие кабаны, умные, хитрые и осторожные, охота на которых всегда была опасным и захватывающим приключением. Они населяют заповедник и сегодня, только теперь на них не охотятся. Последняя императорская охота состоялась в Лайнце в 1908 году, а самая знаменитая — в октябре 1814 года, по случаю Венского конгресса. Сюда съехались все европейские монархи, сотни аристократов со всей Европы и тысячи их слуг. Хотя, конечно, в тот год Лайнц был не в лучшей форме — его только что разорили наполеоновские войска, серьезно уменьшив поголовье дичи.

С позднего Средневековья и до семнадцатого века земли Лайнца переходили из рук в руки — ими владели то австрийские дворяне, то монастыри. По топографии заповедника можно изучать его историю: Dorotheerwiese (Доротеевизе — луга, принадлежавшие монастырю святой Доротеи), Jakoberwald (лес святого Якова — память о временах, когда лесами тут владел одноименный женский монастырь), Johannserwald (Йоханзервальд — лес иоаннитов), Deutschordenswald (Дойчорденсвальд — лес Немецкого ордена), Schottenwiese (Шоттенвизе — луга Шотландского монастыря), Laurenzerwald (Лауренцервальд — лес монастыря святого Лаврентия).

Заповедник со времен императора Иосифа Второго обнесен каменной стеной, войти внутрь можно через одни из шести ворот — Лайнцертор (Lainzer Tor). Если приехать к воротам и пойти по холмам и сквозь лес наверх, дорога приведет к лесной смотровой площадке Винерблик — отсюда на город можно смотреть часами.

Гулять в Лайнце красиво и немного опасно, пешеходные дорожки и прогулочные маршруты проходят там, где живут дикие кабаны, которые выходят прямо навстречу гуляющим. Но зато можно ощутить, что чувствовали те, кто приезжал в Лайнц в прошлом, когда он был еще императорским и закрытым для широкой публики. Например, императрица Елизавета Баварская, которая весной и летом часами гуляла здесь и купалась в пруду. Сисси ужасно боялась кабанов и всегда носила с собой деревянную трещотку, чтобы их отпугивать.

Елизавета в Лайнце жила по нескольку недель в году. Чтобы удержать в Вене жену, ненавидевшую императорский двор и годами пропадавшую то на Корфу, то в Англии, то где-нибудь еще, Франц Иосиф построил ей здесь роскошную виллу «Гермес». Это был очень дорогой подарок: современная ванная с горячей и холодной водой, интерьеры, над которыми работали звезды живописи Ханс Макарт, Франц фон Мач и Густав Климт, в саду — статуя Гермеса, охраняющего покой владельцев. Блеск и роскошь.

Собственно, всё это великолепие по проекту архитектора Карла фон Хазенауэра, строившего одновременно виллу для Елизаветы и помпезную Рингштрассе в Вене, император себе позволить не мог — он обязан был оплачивать подарки жене из собственного кармана, но такими деньгами не располагал. По законам Австро-Венгрии у государства и монархов бюджет был раздельным и пользоваться имперскими финансами в личных целях кайзеру запрещалось. Но судя по накладным на строительные материалы и нарядам на поставки, император, нарушая закон, пустил на подарок жене государственные деньги, которые предназначались для строительства Рингштрассе.

Правда, Елизавета усилия мужа не оценила, интерьеры виллы ей не понравились. И вместо того, чтобы ночевать на огромной барочной кровати в построенной для нее спальне, расписанной сюжетами из ее любимой шекспировской пьесы «Сон в летнюю ночь», она просто бросала на пол около окна матрас и спала на нем. Говорила, что так лучше видно звездное небо над Лайнцем.

Синдром Майерлинга

Черная пятница Габсбургской монархии тянулась бесконечно.

В тот холодный январский день так и не рассвело — тело кронпринца Рудольфа, застрелившегося ранним утром, по скользким безлюдным дорогам, в колеблющемся свете факелов переправили в Вену, чтобы похоронить в Склепе капуцинов, — как и полагается императорскому сыну.

Сыпало снежной крупой, в охотничьем замке Майерлинг страшно выли собаки привратника. Из дверей показались трое — двое мужчин поддерживали под руки, словно тяжелобольную, молодую женщину, одетую в темно-зеленый костюм для фигурного катания. Когда лошадь, поскальзываясь, потащила карету в сторону монастыря Хайлигенкройц, голова женщины — бледное лицо и остановившиеся глаза под вуалью — упала на плечо соседа. Мэри Вечера — последняя любовь принца Рудольфа — уже сутки как умерла, и по приказу австрийского премьер-министра Тааффе ее следовало похоронить тайно и быстро. Ни одна живая душа не должна была узнать о том, что утром в спальне Майерлинга слуга Рудольфа обнаружил двоих.

^{Вид на Музей истории искусств зимой}

^{Охотничий домик и хозяйственные постройки в Майерлинге. Фото 1889 года}

Чтобы тело не заваливалось набок, под платье просунули половую щетку, а по приезде в монастырь Мэри положили в наскоро сколоченный ящик и — стыдливо, поспешно до неприличия — закопали в мерзлую землю деревенского кладбища, которая долго не поддавалась лопатам могильщиков.

Слухи о самоубийстве наследника из-за несчастной любви всё равно просочились в прессу — и венский двор восемь лет конфисковывал все заграничные газеты, прибывающие в австрийскую столицу. Но всё было напрасно: на рынках Бадена из-под полы продавали портреты Рудольфа и Мэри, превращенные в парную фотографию каким-то умельцем-фотографом, аристократическая молодежь вешала изображения Вечеры — «мученицы любовной страсти» — над постелью, а почтенные граждане организовывали благотворительные учреждения ее имени. Народная молва снова соединила их после смерти, хотя двор разлучил, пойдя наперекор воле Рудольфа, — в предсмертном письме он просил похоронить его рядом с Мэри.

Официальную версию в панике двор менял несколько раз. Свидетелей заставили молчать. Протоколы и возможные улики спрятали или уничтожили. Похороны кронпринца были странны донельзя: Франц Иосиф отступил от жесткого порядка, предписываемого придворным этикетом, и запряг в похоронные дроги белоснежных липиццанеров, а руки Рудольфа убрал под покрывало. «Фарс», — шептали одни. «Следы жестокой драки?» — строили догадки другие. «Символ невиновности принца», — утверждали третьи. А кто-то и вовсе в открытую говорил, что в гробу не сам принц, а очень искусно сделанная восковая кукла.

А начиналось всё многообещающе: в колыбель новорожденному наследнику гордый отец Франц Иосиф положил орден Золотого руна, назначив младенца офицером австрийской армии. Такого история еще не знала. Потом за Рудольфа — чувствительного, трепетного мальчика — взялись всерьез. Мать — императрица Елизавета — сбежала в теплые края, чтобы не ссориться со свекровью и не жить в ядовитой атмосфере венского двора, оставив детей на мамок и нянек.

Вопреки сложившейся исторической легенде, Рудольф никогда не был особенно близок с матерью. Елизавета почти без боя сдала детей свекрови, эрцгерцогине Софии, — бегство от проблем стало стилем императрицы. Она хлопала дверью и отправлялась лечить душевные раны на юг. Мадейра, Корфу, Триест — впервые осознанно Рудольф встретился с матерью лишь в шесть лет. В Венеции, куда детей — маленького Рудольфа и его сестру Гизелу — привезли повидать мать, перед Елизаветой оказался серьезный, чуть пугливый и угрюмый ребенок. Совершенно чужой. Он так и остался ей чужим: да и она не старалась сблизиться с ним: он был для нее слишком импульсивен и в чем-то очень похож на нее саму. Словно ей вдруг поднесли зеркало, беспощадно отражающее все недостатки…

К Рудольфу приставили наставника-солдафона, а тот бросал ребенка одного в лесу — пусть, мол, набирается мужества, внезапно выскакивал из-за портьеры в комнате спящего принца и разряжал целую обойму в потолок, пугая его до икоты, обливал ледяной водой и запирал в зоопарке наедине с огромными кабанами. Однажды папеньку Франца Иосифа — зимой, в семь утра — разбудило громкое «ать-два», доносящееся с улицы. Он выглянул и увидел марширующего при тусклом свете фонаря шестилетнего Рудольфа — дрожащего, полураздетого, по колено в снегу. Армейские команды доносились из окна первого этажа — там уютно устроился в кресле воспитатель принца. Император остался доволен.

Потом-то Елизавета устроила мужу скандал («из ребенка делают настоящего идиота!») и сменила воспитателей на либералов-интеллектуалов — одним из них стал, к примеру, экономист и философ Карл Менгер, друживший с принцем до самой его смерти, — но Рудольф так и остался на всю жизнь невротиком.

И получился лучшим из Габсбургов — немыслимая жестокость, с какой обходились издавна с австрийскими наследниками, не сломала его. А постоянное противостояние системе тупой муштры и дремучему консерватизму императора выкристаллизовало настоящего убежденного оппозиционера. Казалось, внутри него была упрятана тугая пружина — чем больше на него давили отец и двор, тем сильнее и стремительнее она распрямлялась.

Он стал самым образованным за всю историю монархии — поступил в Венский университет, который до него не интересовал ни одного из Габсбургов. Был превосходным орнитологом, а Альфред Брем включил его статьи в свою «Жизнь животных». Рудольфу не было и тридцати, когда он издал многотомную научную монографию о землях Австро-Венгерской империи.

^{Кронпринц Австро-Венгрии Рудольф в униформе гусара. 1887. Фото из коллекции Джорджа Грэнтэма Бейна, Библиотека Конгресса}

Он талантливо писал и уже в 23 года опубликовал первый политический текст, в котором яростно обрушился на дворян: «им следовало бы больше учиться, а еще лучше — посещать публичные школы». Подружился с издателем Neues Wiener Tagblatt Морисом Сцепсом и стал журналистом, печатаясь под псевдонимом. Едко протаскивал «сановных дураков» — министров и кардиналов, выходил в крестовый поход против родственников и домочадцев, допускал скандальные утечки информации из императорской резиденции — Хофбурга. Из-под его пера зачастую брызгала такая желчь, что Морис Сцепс, вздохнув, садился за редактуру статей коронованного подчиненного — чтобы смягчить смелые габсбургские формулировки.

Он был самым прогрессивным — настаивал на введении всеобщего избирательного права и превращении Австрии в парламентскую республику. Заветной мечтой Рудольфа было стать президентом такой республики. Он создал проект объединенной Европы — прообраз сегодняшнего ЕС — и со своими революционными планами опередил время на добрых 100 лет. Выступал против союза с кайзеровской Германией, предчувствуя, что он может привести страну к катастрофе. «Рудольф опять треплет языком», — говорил, слушая сына, неповоротливый консерватор Франц Иосиф и от греха подальше не допускал его до власти, заставляя инспектировать провинциальные гарнизоны.

«Я постоянно думаю о том, каким будет наш конец, — писал Рудольф своему учителю, — если я понимаю правильно, империя уже утратила свою власть. Превратилась в могущественные руины, которые пока еще стоят, но в конце концов рухнут. Пока народ слепо позволял собой править, всё шло хорошо, но теперь идиллии пришел конец — люди стали свободными и руины сровняет с землей следующая же буря».

Он был близок к народу — братался со слугами и писал застольные венские песни, шраммельн, на простонародном диалекте. Обожал кухню венских простолюдинов — частенько вызывал личного фиакрщика Братфиша и, прихватив любовницу-проститутку Мицци Каспар, отправлялся на окраину Вены пить молодое вино и есть черный хлеб с салом.

Такого наследника венский двор приговорил к ничегонеделанью, превратил в политического манекена, в карикатуру. Его отодвигали ото всех важных решений, устроив настоящую травлю.

Премьер-министр граф Тааффе — друг детства Франца Иосифа, самый могущественный человек в государстве, на которого Рудольф с его либеральными идеями, харизмой и популярностью у простого люда действовал как красная тряпка на быка, — окружил принца плотной сетью шпионов, доносчиков и соглядатаев. Наследнику приходилось вести жизнь разведчика в тылу врага — важные письма он никогда не посылал по почте, знал, что их обязательно перехватят, а телеграммы шифровал по специальной системе.

К нему подсылали провокаторов, старались втянуть Рудольфа в опасные авантюры, тщательно документировали все его проступки и эскапады, собирая внушительное досье. Доносы, анонимки на принца, памфлеты и компрометирующие его вырезки из заграничных газет регулярно клали на стол императору — всё это должно было доказать неблагонадежность сына и необходимость его изоляции. Кампания против Рудольфа организовывалась тщательно, на нее не жалели государственных средств — существовал даже своеобразный комитет по дискредитации наследного принца, в котором важную роль играли Тааффе и эрцгерцог Альбрехт, генеральный инспектор австро-венгерской армии.

Сам Рудольф об интригах прекрасно знал: «Мало кого в Австрии держат так далеко от официальной информации, как меня. Со мной чрезвычайно осторожны, мне совершенно не доверяют, и с каждым днем я всё отчетливей вижу, в каком плотном кольце из шпионажа, доносов и тотальной слежки я живу. Самый последний надворный советник знает больше, чем я! А я — я проклят, обречен на бездействие!»

Он не жил даже — горел как спичка, быстро и ярко. Иначе не умел. Хотел всё успеть — будто чувствовал, что ему отпущено мало. Не позволял себе больше пяти часов сна, увлекался всем до умопомрачения, до эксцессов, будь то планы по переустройству государства или женщины, алкоголь или литература, наука или охота.

Как и его мать, Елизавета, он навеки влюбился в смерть, ощущая ее совсем близко, представляя свои последние минуты. Вена с ее культом мертвых его только подстегивала. Рудольфу — венцу до мозга костей — смерть представлялась естественным и удобным выходом: в минуты депрессии он писал жене, матери, друзьям бесконечные прощальные письма, прикидывал, как лучше покончить с собой, уговаривал подружек составить ему компанию, а на письменном столе держал череп, который выпросил у знакомого врача. Умирать он передумал, лишь встретив «малышку Вечеру». Поэтому-то и остается неразгаданной загадкой смерть обоих в охотничьем замке кронпринца, потому-то эта история и будоражит до сих пор.

^{Хофбург, в здании Всемирного музея Вены}

^{Венский Дворец юстиции}

Как бы то ни было, гром выстрела в Майерлинге прокатился по миру, во многом определил судьбу Европы, а эхо его не затихает и до сих пор. Сотни профессиональных историков, тысячи любителей и просто одержимые прошлым — писатели и режиссеры, журналисты и композиторы — уже больше ста лет пытаются разгадать тайну той холодной январской ночи и по-своему объяснить майерлингскую трагедию.

В Австрии энтузиасты добиваются эксгумации обоих влюбленных, нового расследования, ищут улики и доказательства теорий произошедшего. В начале девяностых пенсионер-авантюрист из Линца, рискуя попасть за решетку, вообще украл останки Мэри из могилы, чтобы узнать, как же всё-таки она умерла. Такому болезненному интересу к смерти наследного принца и его любовницы даже придумали название — «синдром Майерлинга». Страдающие им гоняются на аукционах за локонами Мэри, опрашивают потомков свидетелей и живут в квартирах, увешанных портретами Вечеры и Рудольфа.

А всё потому, что в их истории больше вопросов, чем ответов. Почему, по мнению медиков, официальные биографы Рудольфа сильно заблуждаются, когда говорят о том, что Рудольф был болен и покончил жизнь самоубийством? Была ли у наследника Габсбургов жизнь после Майерлинга — может быть, он просто инсценировал свою смерть и скрылся, чтобы вести жизнь обычного человека? Что знали об инциденте верные слуги Рудольфа — Братфиш и Лошек, отчего фиакрщик кронпринца Братфиш исчез после роковой ночи, а потом появился так, словно провел недели в аду, и сгорел от рака всего за один год после смерти своего хозяина? Почему за год до той роковой ночи Рудольф стрелял на охоте в собственного отца, императора Франца Иосифа, — только чудо спасло монарха от верной смерти? Какую роль сыграл в майерлингской трагедии эрцгерцог Иоганн Тосканский — кузен Рудольфа, член венгерской масонской ложи, отказавшийся после смерти кронпринца от всех регалий и фамилии Габсбург и бежавший за границу? В общем, Майерлинг — настоящая венская детективная задачка, которая еще ждет своего решения.