Незаметно наступила настоящая весна. Совсем недавно лежал на стылой земле снег по колено и адский холод вытягивал из-под ветхой одежонки еще оставшиеся там крохи тепла, превращая человеческое тело в синюшную, непослушную командам собственного мозга тушу мерзлого мяса. Еще на днях черная непроглядная ночь снаружи и глухое отчаяние внутри лишали кровоточащую, израненную жестокой войной и нестерпимым, изуверским насилием душу последних остатков здравого смысла и давно пошатнувшейся воли. И казалось тогда, что жизнь уже никогда не сможет принести хотя бы малую толику если не радости и счастья, то утехи и спокойного блаженства. Но вот теплое солнце, как добрый и ласковый доктор, влило в ослабевший организм какую-то сладкую микстуру, и мир сразу заиграл новыми красками. Снег исчез на глазах, в один миг, даже лужи пропали бесследно. На земле появилась зеленая трава, на деревьях набухли почки, а кое-где появились первые ярко-изумрудные листья. Прилетели пестрые и жирные скворцы, и жизнь уже не казалось такой безнадежной и бессмысленной. У людей вдруг появилась надежда.

Трудно было осмыслить, на чем она зиждилась и чем объяснялась, но она появилась, и это являлось для них единственным и непреложным фактом. Для иллюзии счастья людям надо немного! Иногда достаточно простого обещания. Но надежда не иллюзия, она покидает человека последней, и, пока есть надежда, человек не сдается, а пока не сдается, он сильнее даже самой смерти!

Демьянов сидел с девушкой-связной на лавочке у здания СД, изображая свидание влюбленной пары. Он обнял ее за тонкую талию, она положила ему голову на плечо и мило улыбалась. Тихий разговор при этом был совсем не о любви.

— Как вам удалось выбраться? Сняли контроль?

— Скорее ослабили, на время, — повел бровью Гейне. — Давайте к делу.

— Да! — спохватилась она. — Центр благодарит вас за работу. Архив уже в Москве. К сожалению, это только часть. Остальное уже вывезено в Германию. А ваши немцы заливаются соловьями. Они, кстати, и вас сдали.

— Вот и пои их после этого шнапсом! — «обиделся» Гейне.

Девушка залилась задорным смехом, голос ее звенел, как серебряный колокольчик, но вдруг она замолкла, и лицо ее погрустнело.

— Мотыля жалко! Две ночи ревела!

— Как это случилось?

— Он прикрывал отход отряда и попал в окружение. Ребята хотели вернуться, но он запретил.

— Героем жил, героем умер! Он и меня спас. Не знаю, смог ли бы я выдержать в тот момент…

Девушка всхлипнула, повела носом и смахнула рукой невольно набежавшую слезу

— Как его звали на самом деле?

— Мотыль… — пожал плечами Гейне. — Иногда у нас нет имен даже после смерти!

— Понятно! Теперь главное. Из Центра пришел приказ на ваше возвращение. Товарищ Вильям сказал, что это приказ самого Сталина!

— Ну что же, возвращаться так возвращаться. Полагаю, полковник Герлиц только порадуется распоряжению товарища Сталина.

Гейне улыбнулся, но уже в следующую секунду стал серьезным.

— Помните, в прошлый раз я приходил в немецкой форме. Это шинель Юзефа. За подкладкой я нашел интересное письмо.

Он достал из кармана конверт без адреса и штампа военной цензуры.

— Письмо передано с оказией через вторые руки.

— Вы что же, и венгерским владеете? — удивилась партизанка.

В этот момент в парке появился патруль фельджандармерии. Девушка обхватила руками голову разведчика, и они замерли в долгом поцелуе. Губы ее были мягкие и пахли земляникой.

— Russische Fotze. Ich würde sie ficken[29], — сально ухмыляясь, воскликнул один из полицейских, и патруль прошел мимо.

— Простите! — произнесла девушка, смутившись.

— Да нет, ничего, — улыбнулся Гейне. — Если честно, мне понравилось… Так вот, Юзеф всю жизнь прожил в Вене и венгерский знает плохо. Так что письмо написано по-немецки. Отправитель, видимо, его кузен. В письме обычные семейные новости. Но есть один любопытный отрывок.

Гейне открыл листок, исписанный красивым каллиграфическим почерком, и прочитал, сразу переводя на русский:

«Дорогой брат, вот и мне довелось послужить делу Великого рейха! Дядя Андрош пристроил меня адъютантом-порученцем при командире 2-й армии, генерале-полковнике Густаве Яни. Едем куда-то под Харьков или Белгород. От генерала узнал, что у немцев существует какой-то план "Фридерикус-1" по ликвидации Барвенковского выступа. Они будут его срезать, а мы прикрывать их с севера, чтобы русские не подпалили им задницы! Скажу тебе, каша заваривается серьезная! По дороге видел итальянцев, румын и даже болгар. Все едут на восток. Если все пойдет по плану, то дальше двинем на Сталинград или Ростов, и это хорошо! Ты же знаешь, я терпеть не могу холод… Останемся живы, встретимся в Вене в Gosser Bierklinik[30] и опрокинем по паре литров холодного пива.

Постскриптум: На всякий случай сожги мое письмо. Мало ли что?»

Гейне закончил читать и вложил послание в конверт.

— Думаю, это важно! Надо срочно передать нашим.

Она согласно кивнула и взяла конверт в руку. В этот момент мимо прошел какой-то немецкий унтер-офицер в обнимку с двумя ярко накрашенными девицами. Все трое были изрядно пьяны и пребывали в превосходном настроении, разговаривая на причудливой смеси русского и немецкого языков.

Желая прикрыть ее от посторонних глаз, Гейне резко привлек девушку к себе и тихо прошептал на ухо:

— Пора прощаться. Берегите себя. Бог даст, еще свидимся!

— Прощайте! — также шепотом ответила она и поспешно убрала письмо во внутренний карман пальто.

Гейне поднялся, поцеловал ей руку и, не оборачиваясь, направился по алее в сторону конспиративной квартиры.

— Только выживи, солдат! — тихо произнесла партизанка, проводив его долгим и печальным взглядом.