Гейне сидел за столом в уже известной ему гостиной и с тревогой ждал возможных объяснений. Внутренний голос подсказывал, что многое, если не все, в его судьбе, решится сегодня и сейчас, в этот день. Оставалось узнать, что это сулило ему в итоге. Будут ли победа и успех — или провал и поражение? Будет жизнь — или смерть?

В столовую зашел озабоченный зондерфюрер Гисс. Демьянов почтительно поднялся со стула и льстиво улыбнулся:

— Добрый день, господин зондерфюрер!

— Здравствуйте, господин Александр.

Гисс пожал руку Гейне и жестом усадил его обратно на стул.

— Разрешите узнать, почему такая суета и таинственность? — прямо спросил Демьянов. — Что-то случилось?

Гисс сокрушенно махнул рукой:

— Случилось ЧП. Не у нас, а у соседей, но нас это тоже касается. — Немец бросил на собеседника внимательный взгляд. — Вы что-нибудь слышали об Абверкоманде-203?

— Я знаю только, что мои учителя Вилли и Юзеф были оттуда. А что?

— Два дня назад партизаны напали на школу. Взорвали и спалили там все дотла, а ваши инструкторы пропали.

Гейне протестующе замотал головой:

— Но я не видел их две недели.

— Вы тут ни при чем, — отмахнулся Гисс. — Это вообще не наше дело. Но по шапке получат все. Из Берлина прилетели большие шишки. Будут землю рыть!

В дверь постучали. Дежурный ефрейтор, переступив порог, вытянулся в струнку.

— Зондерфюрер, разрешите доложить. Господина Александра к полковнику.

Гисс посмотрел на Гейне, словно говоря: «Вот видите!» Вслух же произнес устало:

— Идите. Ваша очередь.

Демьянов поднялся на ноги, но гестаповец остановил его внезапным вопросом:

— Кстати. Помните Сверчкова? Батя.

— Помню. Он меня здорово обманул!

— Повесился в клозете.

Зондерфюрер по-дружески положил Демьянову руку на плечо и добавил:

— Знаете, в чем главный недостаток крысиных бегов? Даже если придешь первым, все равно останешься крысой!

Гейне вновь оказался на территории «Сатурна». На этот раз народа кругом не было видно. Школа будто вымерла. Видимо, сказывалось присутствие большого начальства, попадать под горячую руку которого никто не спешил.

Его завели в кабинет, выполненный в классическом немецком стиле. Сдержанные тона стен, обои в полоску в сочетании с элегантными дубовыми панелями, встроенные шкафы из ореха, кессонный потолок, кожаная мягкая мебель и ковры на полу.

Чувствовалось, что хозяин кабинета знал толк в роскоши и утонченности.

В вольтеровских креслах у кофейного столика сидели два полковника и пристально разглядывали вошедшего. Разведчик внутренне усмехнулся, вспоминая фотографии из особой папки Судоплатова. Круглолицый — полковник Феликс Герлиц, начальник «Сатурна». Худой — его зам Хуффман. Мысленно он подумал: «Оба здесь. Значит, партизаны хорошо им хвосты прижали!»

— Вы, Александр Демьянов, представляетесь как курьер религиозно-монархической организации «Престол», желающей биться с большевиками вместе с Великой Германией? Так?

Голос Герлица был трескучий и резкий, с холодными, неприязненными нотками.

— Так, — коротко ответил Демьянов.

Полковник встал и, заложив руки за спину, подошел к нему вплотную, заглянув в глаза снизу вверх, поскольку был на целую голову ниже.

— А вот у нас другие сведения.

— Какие же? — пожал плечами Гейне.

— Вы сотрудник 4-го управления НКВД СССР, зафронтовая разведка. Вы профессиональный разведчик. Заброшены с целью проникновения в разведшколу «Сатурна». Ваши начальники: Павел Судоплатов, Наум Эйтингон, Михаил Маклярский. Как видите, нам все про вас известно. Сознавайтесь!

Демьянов сделал недоумевающее лицо, точно сведения, сказанные полковником Герлицем, для него были простым набором непонятных слов и незнакомых фамилий. Внутри же все его естество сжалось, и могильный холод прошелся иголками от пяток до макушки.

«Так, спокойно, — успокоил он сам себя. — Без нервов. Это просто очередная психологическая обработка. Пока ясно только, что в Москве у абвера окопался «крот», но против меня у них ничего, иначе бы разговор велся по-другому».

— Я не понимаю, о чем вы говорите, господин полковник, простите, не знаю вашей фамилии. — Гейне говорил спокойно, если не считать легкой обиды, сквозившей в его словах. — Людей, перечисленных вами, я не знаю, никогда про них не слышал и не встречал. Зато я могу назвать фамилии бывшего советника посольства Германии в Москве Густава Хильгера, генерала Эрнста-Августа Кестринга, полковника Ганса Кребса, наконец, генерала Сергея Георгиевича Улагая — которые могут засвидетельствовать мою безупречную честность!

Полковник Герлиц некоторое время размышлял, постукивая пальцами правой руки по костяшкам своего левого кулака. Наконец он принял решение.

— Хорошо, господин Демьянов, в таком случае вы не откажетесь пройти еще одну проверку? — Голос его по-прежнему был резок и неприязнен.

— Извольте. Я готов.

— Следуйте за нами, — произнес подошедший сзади полковник Хуффман. И оба полковника направились к двери.

Они вышли во внутренний двор здания администрации школы. Во дворе уже стояло отделение автоматчиков и два обер-офицера, лейтенант и гауптман, один с фотоаппаратом, другой с переносной американской видеокамерой Eyemo. Гейне почувствовал, как тело налилось свинцом, когда охрана вывела во двор троих партизан, среди которых был Мотыль. Его подвели к Мотылю почти вплотную. Он даже смог почувствовать тяжелое, с одышкой дыхание друга.

— Это партизаны. Они убили немецких солдат, за что сейчас будут расстреляны, — произнес по-русски полковник Хуффман под щелчки фотоаппарата и стрекотание камеры. Гейне побледнел, пальцы на руках предательски задрожали. Он неотрывно, как завороженный, смотрел в глаза приговоренного и не мог унять ураган, царящий в душе. Израненный и едва стоявший на ногах Мотыль почувствовал это состояние и неожиданно плюнул Гейне прямо в лицо.

— Что, интеллигент, на фрицев работаешь? На смерть пришел посмотреть? Так смотри, как умрет русский моряк! Смотри и всем передай! Гнида! Мы обязательно победим! Слышишь?

Он сделал попытку еще раз плюнуть, но солдаты оттащили его к стенке.

— Запомни, интеллигент, мы все равно победим! — еще успел крикнуть он в последний раз.

Раздалась автоматная очередь. Три тела упали на землю и затихли. Немецкие офицеры перестали снимать и деловито убрали свои аппараты в кофры.

К разведчику подошел полковник Герлиц и протянул платок.

— Вы побледнели.

Гейне не взял его платок и вытер лицо рукавом своего пальто.

— Я раньше никогда не видел расстрела, кроме своего собственного.

— Я вас понимаю, — усмехнулся Герлиц. — Однако в этой истории для вас есть и хорошее! Теперь, наконец, все проверки закончены.

Вдвоем они вернулись в кабинет Герлица. Полковник держал себя теперь с Гейне нарочито вежливо и весьма благожелательно. Резкость и неприязнь в голосе бесследно исчезли. Он усадил разведчика напротив себя в мягкое кожаное кресло и едва не до краев наполнил большой стеклянный снифтер[28] французским коньяком «Курвуазье».

— Как я уже сказал, все проверки закончены, — произнес он, чокаясь бокалами. — Это было жестко, но вы должны понимать — это суровая необходимость. Теперь о будущем. Генерал Кестринг требует вашего откомандирования в Берлин в его управление по вопросам Кавказа. Не скрою, я предпочел бы ваше возвращение на Родину. Нам необходимы в Москве такие люди, как вы. Решайте. Что выберете?

Демьянов пригубил крепкий и душистый напиток и, словно смущаясь, произнес после некоторой паузы:

— Если честно, господин полковник, я бы выбрал Берлин!

После этих слов на лице Герлица отразилось разочарование. Сколь ни мимолетно было оно, Гейне его заметил и поспешно добавил:

— Нет, не подумайте, я не трус, но опасаюсь репрессий, которые могут обрушиться на меня за неявку к месту службы в Алма-Ате. По нынешним советским законам мой «проступок» карается тюремным заключением!

Полковник Герлиц кивнул головой в знак понимания ситуации, но не стал скрывать, чего хотел бы абвер от агента Макса.

— Все же подумайте, господин Александр, — произнес он с нажимом. — Даю неделю. Сейчас возвращайтесь к себе, а через семь дней, если не передумаете, за вами приедет человек от генерала Кестринга.