Еще мела по пустынным полям и обезлюдевшим дорогам бесснежная, сухая поземка. Еще лежали на остывшей земле метровые сугробы, покрытые твердым, как броня, снежным настом. Но по утрам, когда на безоблачном небе всходило бледно-оранжевое солнце и своими лучами освещало этот студеный, сумрачный мир, с крыш по деревянным карнизам медленно сочилась на землю первая капель. Часть ее превращалась в длинные причудливые сосульки, а другая, та, что все же добиралась до земли, — в ледяные проталины. Сугробы вдоль дорог просели, завалились набок и приобрели грязно-серый цвет. Под сараями вопили тощие, не съеденные за зиму коты. Появились нахальные вороны. Вальяжно ходили они по дорожкам и что-то выискивали, скребя наст своими когтистыми лапами. Все в природе говорило — весна близко. Еще не рядом, еще не здесь, но уже где-то на подходе.

На маленькую кухню конспиративной квартиры вошел хмурый Гейне. Накачав примус и запалив горелку, он поставил на него пузатый чайник с отвалившимся носиком и подошел к окну. За окном у калитки немецкий солдат с карабином за плечами неспешно прохаживался вдоль забора, время от времени останавливаясь и колотя себя руками в огромных до локтя варежках, набитых ватином.

«Вилли и Юзефа нет вторую неделю. Удалось нашим что-то сделать или нет? Неведенье убивает больше безделья».

Примус под чайником с глухим хлопком потух. Гейне отстраненным взглядом посмотрел на него и не тронулся с места.

«Нет связи. Зачем поставили охрану? Что это? Если провал, почему сразу не взяли? Опять проверяют? Значит, что-то случилось! Как узнать?»

На кухню в халате с заплатками и в стоптанных тапках на босу ногу вошел профессор, держа в руках видавший виды жестяной кофейник.

— Доброе утро, Саша!

— Здравствуйте, профессор.

— Будете кофе? — спросил старик, показывая Гейне свой мятый кофейник. — Морковный! Удалось на рынке немного выменять на золотую гимназическую медаль.

— Нет. Спасибо, — пожал плечами Гейне. — Привык, знаете ли, к чаю.

Он заново разжег непослушный примус и опять подошел к окну. На улице за это время появилась колонна элегантно одетых, но совершенно босых женщин. Их подгоняли плетками немецкие солдаты и люди в военной форме с желтыми звездами на груди. Потешаясь, они спускали на женщин озверевших псов. Псы в клочья рвали меховые манто несчастных. Улица наполнилась криками и мольбами о пощаде на немецком и идиш.

— Это гамбургские еврейки, их гонят на работу. — Профессор подошел к окну и встал рядом с Гейне. — Немцы создали в гетто внутреннюю охрану из одних евреев. Говорят — звери, хуже эсэсовцев! Как всегда, в трудные времена кто-то покупает себе родину.

— Тут я с вами не соглашусь, дорогой профессор, — покачал головой Гейне. — Родину нельзя купить. Ее можно только продать.

Профессор потупил взор и промолчал.

— А с чего они взяли, что лучше других? — раздался за спиной визгливый женский голос. — Человек, в принципе, такая же скотина, как и все. Раньше мочились, не слезая с пальмы, и бросали дерьмо в леопарда, а теперь вдруг избранный народ?

Жена профессора стояла посередине кухни с полупустой авоськой, наполненной какими-то пакетами, и глаза ее горели от ненависти. Кому предназначался этот огонь, оставалось только гадать.

— Галя, как ты можешь? — всплеснул руками старик, суетливо подбегая к жене.

— А что я не так сказала? — с вызовом ответила та и, бросив авоську на стол, ушла и хлопнула дверью.

Оставшийся в одиночестве старик нерешительно осмотрелся и обвел руками пространство вокруг себя, точно намеревался объять ими весь мир.

— Шатобриан как-то сказал: «Молчание Бога — это трагический аспект нашей собственной глухоты». Как думаете, Саша, может быть, он имел в виду все это?

Гейне не ответил. Он вдруг увидел, что за группой еврейских женщин по улице вели еще одну группу. Шесть немецких автоматчиков сопровождали всего трех израненных, едва волочащих ноги партизан. То, что это были именно партизаны, говорили картонные таблички, повешенные на их шеи.

Впрочем, Гейне не требовалось объяснений, кто были эти люди. Первым из них шел Мотыль. Богатырь в рваной тельняшке был крепко связан толстой веревкой, обкрученной вокруг тела несколько раз, от плеч до кистей рук. Он шел, сильно подволакивая ногу, но с высоко поднятой головой.

Еще несколько мгновений — и вся колонна завернула за угол.

Гейне усилием воли взял себя в руки и заметил, что все это время старик что-то говорил ему.

— Простите, не расслышал?

— Неважно, — махнул рукой профессор, почувствовав, что его собеседнику в тот момент было не до философских рассуждений о душе и вере.

Кофе на плите с шипением вылился на огонь.

— Ой-ой, убежал! — запричитал старик, хватая кофейник тряпкой за горячую ручку. — Пойду улучшать настроение своей ворчливой супруге. Не надумали присоединиться?

— Нет, спасибо. Может, в следующий раз?

Профессор согласно кивнул и засеменил к выходу, причитая по поводу убежавшего кофе. За окном послышался шум тормозов, приглушенный двойными рамами. Из штабного «Опель Кадета», остановившегося на обочине рядом с домом, вышел незнакомый обер-лейтенант. Охранник пропустил его внутрь, даже не спросив документов. Это заставило Гейне насторожиться. Он встретил немецкого офицера в коридоре.

— Господин Демьянов?

— Да, это я.

— Собирайтесь. Поедете со мной.

— Можно узнать куда?

— На месте узнаете.