Дхарок очнулся от тряски и от боли, вспыхивающей по всему телу. Дощатый настил бил в рёбра на каждой колдобине, руки стягивали путы, лодыжки сковывала цепь, пропущенная сквозь кольцо в настиле, а затылок болезненно пульсировал от полученного в битве удара.

Орк разлепил веки и увидел перед собой прутья толщиной в собственное запястье. Его везли в клетке, будто молодого варга на ярмарку.

Он попытался сообразить, как здесь оказался. И последнее, что сохранила память, — это серая волна безголовых тел, накрывшая их отряд у переправы. В этой битве по голове и пришёлся тот самый злополучный удар. Или это земля под ногами обрушилась от топота гиганта, и он приложился затылком, пока падал вниз? Этого он уже не вспомнил.

Осталось понять, как и почему он выжил. Вместо смерти он дышит, и это не укладывается в голове.

— Не дёргайся, — прозвучал рядом грубый голос.

У дальней стенки сидел старик, сложив ноги на шаманский манер. Седые космы, впалые щёки, на плечах остатки ритуальной накидки с оборванными костяными подвесками. Дхарок узнал его со второго взгляда: Наргул, шаман из обоза третьей тысячи. Перед битвой он предрекал дурное, но его никто не слушал.

— Мы живы, — прохрипел Дхарок.

Горло саднило, язык прилипал к нёбу.

— Смотря, что называть жизнью, воин… Нас взяли в плен.

Слово отдавало бредом. Безголовые не берут пленных. Они рвут всё, что движется, и втаптывают в землю всё, что не успело убежать. Так было с первого дня, так говорили разведчики и вестовые, об этом сообщали командиры, настраивая своих воинов перед битвой, а командиры с самим Диром общались! Про плен не говорил никто из них.

— Зачем мы им? — чувствуя сухость в горле, с трудом произнёс молодой орк.

— Третий день об этом думаю. — Наргул качнул головой в сторону решётки. — Посмотри наружу. Только без крика.

Дхарок подполз ближе, упёрся лбом в пока ещё холодное утреннее железо и посмотрел. Колонна тянулась в обе стороны, докуда хватало глаз. Сплошь клети на цельных деревянных катках — своеобразных повозках.

Ближайшую связку из десятка повозок волокла одна туша, закованная в мощные белеющие пластины размером с орочий щит каждая. Упряжь врезалась в её бока, но та без жалоб тащила груз вперёд. В бою такие здоровяки прорывали стены и прикрывали безголовых, здесь же громадина была подобна бронированному варгу и тащила добычу куда-то вперёд, в неизвестность.

По флангам колонны трусили безголовые. Кругом сотни серых тел с косыми плечами и отростками, шевелящимися на ветру. А между ними вышагивали другие твари, что были выше псов на две головы и в пластинчатой броне с синим отливом. У каждой в руках гранёный ствол или жезл, без рукояти и лезвия. Странное оружие… Эти двигались размеренно, иногда поворачивая глухие шлемы к шумным клеткам.

Дхарок прикинул расклад и понял, что вариантов сбежать нет. Даже с развязанными руками и топором он не уйдёт. В отряде их учили не просто смело умирать, но и ценить жизнь. Чтобы отдать её максимально дорого. И сейчас он понимал, что его жизнь уйдёт по весу медной монеты. Слишком дёшево, чтобы считать эту смерть оправданной.

— Насмотрелся? — пожевал Наргул губами. — Вот и я насмотрелся. Побереги силы. Они нам понадобятся.

— Для чего?

— Хотя бы для храброй смерти.

К вечеру колонна встала, и вдоль клетей прошли надсмотрщики с бурдюками. Воду лили прямо через прутья, в подставленные ладони и рты, и Дхарок пил, давясь и презирая себя за эту жадность. Еды не дали. Ни вечером, ни утром, ни на следующий день. Только тёплая, отдающая шкурой вода. Хотя бы её давали вдоволь.

Ночами Дхарок изучал охрану: воин обязан искать выход даже там, где его нет. К третьей ночи он знал о конвое больше, чем хотелось бы. Безголовые не спят вовсе. Или спят так, что никто и не поймёт. Надсмотрщики обходят колонну по кругу, и промежутки между обходами не меняются ни на вдох. Костров твари не жгут, еды не носят, сжирают тех, кто умер в клетках. И были там не только пленники, но и варги, и быки, и козы. А вот обычных круп, зелени, корнеплодов он не видел. Либо этот конвой был «мясным», либо всё прочее хранилось в другой части конвоя, потому на глаза и не попалось.

Дхарок делился наблюдениями с Наргулом, и тот хоть как-то помогал унять печаль воина, что не разделил радость смерти с соратниками и опозорился пленом. Теперь ему поможет лишь героическая смерть. А как такую получить, Дхарок понятия не имел.

Колонна росла с каждым переходом. На вторые сутки из низины к ним пристроился ещё один обоз — четыре клети с гоблинами. Набиты те были плотно, что мелкие сидели друг у друга на головах. Потом добавились гномы — полтора десятка бород, слипшихся от засохшей крови. Постепенно прибывали то мелкие, то огромные отряды монстров с клетками. Появились даже эльфы из какого-то восточного анклава, а следом за ними и ящеры на привязи.

Варги выли по ночам, скот тоже показывал свою тревогу, и это било по духу живых ещё больше. Дхарок мечтал: вот бы освободить варгов да уйти вскачь, как удалой орк… Вот это был бы подвиг — уйти от такого полчища врагов.

Эльфы держались особняком даже в плену. Сидели прямо, смотрели сквозь прутья и слов не роняли. Только старший из них, что с выколотыми глазами, каждое утро проводил ладонью по волосам соседей и считал.

Зачем тварям коровы, понять ещё можно. Зачем тварям гномы, эльфы, гоблины и орки, понимать никому не хотелось.

Правила конвоя пленники выучили быстро. Кто шумел, тому доставалось. Молодой гном на третий день принялся греметь кандалами о прутья и проклинать тварей на своём наречии. Один из надсмотрщиков подошёл, просунул гранёный ствол между прутьев и коснулся его плеча. Сухо треснуло, запахло палёным волосом, и гном свалился мешком. Его не убили. Через час он зашевелился, к вечеру уже сидел, привалившись к стенке, и молчал наравне с остальными.

На очередном привале гном, отведавший накануне разряда, простучал по прутьям, приковав внимание ближайших пленников, среди которых как раз был Дхарок, и поинтересовался у орков, предлагали ли тварям выкуп.

— Передай почтенному, что твари не торгуют, — ответил шаман на первичном гному. — У них нет ни золота, ни жадности. Зато есть голод. Куда катится мир, если орку приходится объяснять гному, что здесь никто ничего не продаёт?

Гном выслушал, помолчал и высказался о таком мироустройстве коротко и нецензурно. В этом Дхарок был с ним полностью согласен.

Вместе с гномами в их клеть подсадили эльфийку. Привели её одну сразу пятеро носителей шлемов и гранёных дубинок с электричеством. Дхарок сперва подумал, что у него мутится в глазах от голода: кожа глубокой вечерней синевы, потемневшая под степным солнцем, белые волосы, срезанные неровно, на запястьях следы кандалов поверх старых тонких шрамов.

О тёмных эльфах в степи рассказывали небылицы у костров, и до этого дня Дхарок держал их за выдумки торговцев. Откуда твари выкопали живую дроу посреди орочьих земель, оставалось загадкой похуже самого плена.

Она не жаловалась и не плакала. Спящей её Дхарок тоже ни разу не застал, сколько ни открывал глаза среди ночи. Сидела у стенки, прикрыв глаза, и дышала так спокойно, что хотелось проверить, дышит ли вообще.

На четвёртые сутки орки попытались сбежать. В соседней клети везли два десятка воинов из разбитой сотни, и за ночь они перетёрли путы о расщеплённый угол настила, раскачали клеть и выломали крайний прут, а им уже сбили скобы цепей на ногах. Дхарок проснулся от треска, вскинулся, заорал, требуя ломать решётку и у них, но беглецы успели добежать только до ближайшей упряжи…

Даже безголовые не понадобились. Надсмотрщики сошлись с двух сторон, и гранёные стволы заработали короткими вспышками. Ни одна не била насмерть. Лучи хлестали по ногам и спинам, валили воинов одного за другим, их мышцы била судорога. Когда последний из беглецов пополз на локтях, уже не в силах подняться, его подняли за шиворот и отнесли куда-то за холм вместе с остальными сбежавшими.

Дальше клетка поехала пустая, но ненадолго. Вскоре эльфийку, парочку гномов и орков, включая Дхарока и уже знакомого ему шамана, пересадили в неё.

— Они учатся, — заговорил Наргул на привале, когда в лагере слышался только скрип досок под ногами терзаемых голодом пленников, что уже значительно исхудали. — Ещё недавно они убивали всё живое до последней мыши. Теперь берут пленных и возят для них воду. Спроси себя, воин, зачем стаду вода.

— Чтобы не сдохли по дороге, — буркнул Дхарок.

— Верно. Мы для них мясо. А протухшее мясо намного хуже свежего.

— Не сходится, старик, — мотнул головой Мазук, молодой шаман, которого подсадили к ним на прошлой стоянке. — Мяса у них под ногами ходит целая степь, трупов на любой вкус. Зачем тащить живых за сотни вёрст?

— Затем, что труп на жаре лежит три дня, а мы идём своими ногами и не портимся. — Наргул повёл ладонью вдоль колонны. — Свежатина с доставкой. Кто-то там, в глубине пустошей, хочет есть. И этот кто-то научил стаю терпению.

Дхарок слушал их и думал, что бывают ночи, когда лучше не просыпаться…

— А почему ты не сожжёшь прутья? — кивнул Дхарок на решётку. — Ты же маг. Я видел, что шаманский огонь делает с тварями.

— Сжечь могу, — даже не понизил голоса Наргул. — Прутья, путы, пару ближайших надсмотрщиков. А дальше — открытая степь, посреди которой стоит армия. Огня во мне хватит на короткий бой, потом я буду старый орк с пустыми руками. И заметь ещё вот что: при каждом обходе они задерживаются напротив нас с Мазуком дольше, чем напротив тебя.

— Следят за магами?

— Следят. Они разобрали, кто из нас кусается, хотя ни я, ни он при них ни единой искры не выпустили. Ничего хорошего нам это не обещает.

Их колонна медленно брела на юго-запад, всё дальше во внутренние земли орков. Степь под колёсами выцветала день за днём. Сначала пропала трава с кустами по низинам, потом земля покрылась серой коркой, в которой не рылся ни один жук.

Гхорна, ветеран с рассечённой бровью, подсадили в их клеть двумя днями раньше, и сейчас он объяснял дорогу по солнцу и всё мрачнел. Он единственный из них бывал в этих краях до войны и узнавал холмы, у которых больше не было имён: не осталось никого, кто их знал.

На шестой день колонна вышла к крепости. Вернее, к тому, что от крепости осталось. Внешний вал разворочен в трёх местах, надвратная башня сложилась внутрь себя. От стен остались зубья битого камня, и над всем этим не поднималось ни дымка.

Дхарок знал о Варг'Думе понаслышке. Крепость поставили задолго до Войны за объединение царств, и ту войну она пережила, отсидевшись за тройными валами: Дир Завоеватель, бравший штурмом столицы, обошёл её стороной, сочтя возню невыгодной. То, что оказалось не по зубам царю, твари разгрызли за одну ночь…

Гхорн поднялся на колени и вцепился в прутья до белых костяшек.

— Варг'Дум… — выдохнул он. — Это же Варг'Дум!..

— Твоя крепость? — подался к нему Мазук.

— Мой дом. Я родился вон там, за вторым валом. У отца там стояла кузня. Первый клык варга я добыл на этих холмах. — Гхорн говорил всё быстрее, глотая концы слов. — Я служил на границе, когда пришла весть, что Варг'Дум пал. Со мной поднялись три полные сотни пограничной стражи. При шаманах и при огне были. Мы шли отбивать её, рвались так, что варги хрипели под нами. А потом из-за холмов пришла стая. Не отряд и не орда. Стая в несколько сотен тысяч голов, от края неба до края. Нас размазали быстрее, чем закипает котёл. Мне прилетело по затылку, и очнулся я уже на телеге, среди вас.

Он замолчал, глядя на руины, и что-то в нём в этот момент дожгло последнюю подпорку. Гхорн запрокинул голову и взвыл, и у Дхарока свело скулы: с этим звуком живое существо ломается изнутри… Ветеран забился в путах, раздирая запястья до мяса, клеть заходила ходуном, и ближайший надсмотрщик повернул к ним глухой шлем.

— Держи его! — навалился Наргул на ветерана сбоку, Мазук повис на другой руке, Дхарок всем весом прижал его ноги к настилу. — Тихо, Гхорн. Тихо. Цепь ты не порвёшь, а ствол своё дело сделает. Умереть ты всегда успеешь, для этого таланта не надо.

— Зачем⁈

Гхорн уже не вырывался. Только хрипел. И хрип этот резал по ушам хуже воя.

— Дома нет. Стражи нет. Отбить не смог. Лечь рядом со своими не дали. Скажи мне, шаман, зачем теперь жить?..

— Затем, что Варг'Дум ещё жив. — Мазук поймал его взгляд и не отпускал. — Крепость стоит, пока жив хотя бы один, кто её помнит. Умрёт память, вот тогда и рухнет последняя стена. А пока что стена эта сидит в нашей клетке, и я бы на месте тварей начинал бояться.

Гхорн обмяк и уронил голову на грудь. По серой щеке ветерана проползла одинокая слеза.

Надсмотрщик снаружи постоял ещё немного и двинулся дальше вдоль колонны. И тогда заговорила эльфийка…

— Дом — это не четыре стены и крыша над головой, — заговорила она на чистом орочьем, с едва уловимым пришепётыванием на свистящих. — Дом там, где твоё сердце. Там, где живут твои воспоминания. Стены отстраивают заново, воин. С сердцем дольше возни, но и его отстраивают.

— Складно поёшь, остроухая, — донеслось из дальнего угла. — А сама? Где тогда твой дом?

Она приоткрыла глаза, неторопливо осмотрела клеть, надсмотрщиков за прутьями, безголовых у обочины. Дхарок моргнул, а в её ладони уже лежал кинжал. Лезвие глубокого фиолетового цвета мягко сияло изнутри, и этот свет не отражался от железа прутьев.

— Вот он, мой дом… — Она повернула клинок, любуясь гранью. — В этом кинжале. С ним связаны все мои воспоминания. С самого детства. От первого убийства и до этих самых дней.

— Убери, — просипел Мазук, бледнея. — Убери, пока не поздно!

Надсмотрщик в двадцати шагах остановился и развернулся всем корпусом к их клетке. Все внутри неё окаменели, а следом перестали возиться и гоблины в соседней повозке. Эльфийка улыбнулась, подняла раскрытую пустую ладонь и показала её твари.

Кинжал исчез, и куда — Дхарок отследить не успел, хотя смотрел в упор. Тварь постояла, повернула шлем и зашагала вдоль колонны дальше.

— Если задумала дать последний бой, — тихо проговорил Дхарок, когда надсмотрщик отдалился, — только скажи и развяжи путы. Хочу перед смертью открутить кому-нибудь из этих тварей голову.

— Здесь в основном безголовые, — заметила она.

— Откручу тому, у кого она есть.

— Тогда потерпи. Ещё не время.

— А когда будет время?

Она посмотрела на него, и Дхарок пожалел о вопросе. В глубине эльфийских глаз вспыхнул неровный плывущий свет. Он пульсировал вразнобой с дыханием, а зрачки растекались тонкими чёрными узорами. Наргул отшатнулся к прутьям, вскинул руки в отводящем жесте и забормотал молитву, и в этом бормотании Дхарок разобрал слова о печатях смерти и о божестве, глядящем из чужих глаз. Старик молился взахлёб, а он не молился даже под стенами у переправы.

— Мы ещё подождём, — ответила эльфийка, и свет в её глазах потух так же внезапно, как и появился. — У судьбы на нас есть планы.

Остаток дня Дхарок косился на соседку и пытался понять, кого же твари везут с ним в одной клетке. Выдать её надсмотрщикам ему не пришло бы в голову даже под разрядами, и вовсе не из благородства: впервые с переправы у него появилось что-то помимо пустой надежды. Пусть непонятное, пусть с фиолетовым кинжалом и чужеродным светом в глазах, но, когда сидишь связанный посреди армии тварей, привередничать толку нет.

Ещё через полдня конвой встал у разрушенной деревни. Дома лежали грудами, зато колодцы уцелели, и надсмотрщики принялись наполнять бурдюки и корыта для тягловых туш. Другие твари тем временем прошли вдоль клеток, дёргая путы и ножные цепи, простукивая прутья.

Одна потянула путы Дхарока с силой, от которой у орка заныли плечи. Подержала натяжение и отпустила, удовлетворившись прочностью пут. Дхарок сосчитал про себя до десяти, чтобы не плюнуть в глухой шлем.

Колодезную воду в этот раз наливали от души, и была она слаще любой браги, что Дхарок пил на праздниках побед. Пленных заодно пересчитали, причём дважды, и вновь рассортировали: посадили тощих к тощим, а крупных отдельно. Клетка Дхарока осталась чем-то средним по составу перевозимого блюда.

— Ну что, — шепнул он, когда тварь перешла к соседям. — Может, теперь?

— Ещё рано, — даже не приоткрыла глаз эльфийка.

Колонна покинула деревню и к полудню следующего дня вползла на пологий холм. Подъём вымотал даже тягловых туш: повозки цеплялись катками за камни, и надсмотрщики ходили взад и вперёд всё активнее, будто чего-то ждали от этого холма. Впереди распахнулась долина, выжженная до голого камня, и на самом горизонте показались горы, дрожащие в мареве горячего солнца, раскалившего воздух. Ни единого облака не висело над головами, и жажда с голодом вновь охватили жителей одной повозки.

Внезапно в руках эльфийки появился кусок хлеба. Она ловко разорвала его на части и аккуратно передала по кругу, веля всем подкрепиться. В её мягком голосе сквозила мощь с нотками жестокости. Такому голосу хотелось беспрекословно подчиняться. Даже у пары шаманов задрожали руки, когда они приняли от неё подачку.

Все остальные пленники изнывали: гномы дышали, вывалив языки, гоблины держали свою одежду на вытянутых руках, создавая хоть какую-то тень. Ящеролюды распластались по настилам с закатанными глазами — им одним такая жара была не в тягость. Основная масса пленников терпела, потому что больше ничего не оставалось.

— Когда это уже закончится… — не выдержал Дхарок, смотря на горизонт.

— Совсем скоро. Судьба уже на подходе… — прошелестела эльфийка, и Дхарок ощутил непонятный мороз, пробежавший по его коже.

Из-за скал по правую руку вытекла ещё одна колонна, вдвое длиннее их собственной, и обе слились в один поток, конец которому Дхарок высматривать даже не пытался. Сбоку от общего потока шагал гигант, живая башня из мяса и костяных пластин, и Дхарок только теперь разглядел его раны: развороченный бок и оплавленные борозды поперёк груди. Под пластиной у ключицы торчал обломок чужого металла. Кто-то недавно потрепал эту гору всерьёз, и мысль о существе, способном на подобное, вызывала улыбку. И не только у него одного.

Он прикрыл глаза, ощущая лёгкий приступ благоговения перед силой собратьев из этого мира, обладающих подобным могуществом. И внезапно ощутил, что что-то изменилось. Стало прохладнее и темнее. Он открыл глаза и посмотрел наверх, после чего вытаращился, не веря в то, что видит. Солнце исчезло посреди ясного дня. И это в жаркой орочьей степи…

Тень накрыла долину разом, и в воздухе резко запахло грозой. Колонна встала без всякой команды, сама собой. Тысячи голов пленных и их конвоиров, даже щупы безголовых — все как по команде поднялись к небу. Там, где мгновение назад стояла безоблачная синь, клубилась чернота.

Грозовые тучи расходились от одной точки в стороны, будто порождение чьего-то гнева. Небеса раскололись, когда молния пробежала по чёрным, как ночь, тучам. Ударил гром, от которого завизжали и заскулили варги в клетках. Охрана пришла в движение, надсмотрщики разворачивались к небу и поднимали оружие, а по клетям прокатился гул тысяч глоток. Те, кто смотрел вверх — а вверх смотрели все, — увидели внутри света молнии силуэт, падающий на землю.

Вторая молния сорвалась следом и прошила голову гиганта насквозь. Гигант ещё стоял, когда эльфийка поднялась во весь рост, и путы на ней задымились.

— Вот я и нашла тебя, — произнесла она, и к концу фразы её голос сменился на чей-то чужой, чей-то ужасающий, пробирающий до самых глубин души. Она посмотрела на пленников, и рёв, подобный грохоту водопада, разнёсся во все стороны: — ПОРА!

Тело её стало расти, раздвигая пленников по углам клетки, и ножная цепь лопнула со звоном. Клетку заполнили три метра тёмной синеватой кожи с разгорающимися белыми татуировками-рунами, светящимися ярче, чем звёзды в ночном небе. Меж губ мелькнул раздвоенный змеиный язык, а под первой парой рук развернулась вторая. В каждой из четырёх ладоней лежало по кинжалу с фиолетовым лезвием. Она повела ими крест-накрест — прутья и оковы ближайших орков распались без единого звука, как и стены клетки.

— Пой песнь войны, мальчишка, — бросила она старому Наргулу. — Сегодня смерть будет танцевать под крики ужаса иномирных тварей.