Январь 1813 года. Мальмезон

Новый год прошел мимо меня. Пока Жозефина принимала гостей, а ополоумевшие от суеты слуги таскали подарки, я вежливо поблагодарил за присланную бутылку вина и заперся у себя. Местные традиции меня не смущали. За обедом или вечерней партией в карты можно вытянуть из французского офицера немало полезного. Чокаться с ним праздничными бокалами, пока наши армии режут друг друга, уже не хотелось.

Бутылка так и простояла на столе нераспечатанной.

Через пару дней вернулся в привычную колею. Газетчики из кожи вон лезли, доказывая, что русские войска истощены и к преследованию совершенно не способны. Отступление собственной армии они расписывали изящнее. Сдали город? Только ради сокращения коммуникаций. Отошли? Заняли более выгодные позиции. Ну и мороз, куда же без него.

На этот печатный елей у меня быстро выработался иммунитет, полезнее оказались гости Жозефины: те болтали много и охотно.

Один интендант плакался, что военное ведомство требует зерно, а там все итак выгребли подчистую. У другого брат молил в письмах прислать денег и теплых кальсон. Третий ужасался приказу местных властей разместить сотни тифозных и раненых в крошечном городке.

На козни генерала Мороза подобное списывалось с трудом.

Войскам жутко не хватало еды, фуража, свежих лошадей взамен павших. Измотанные долгими переходами люди цепляли заразу, отставали, оседали по деревням. Как-то раз залетный штабист, буднично ковыряя вилкой в тарелке, обронил, что некоторые батальоны приходится сводить вместе — иначе на построении слишком уж заметна убыль.

Вот подобным оговоркам я верил.

Хоронить наполеоновскую армию, правда, не спешил. Император оставался при войсках, толковых командиров хватало, да и отход начался раньше, чем в знакомой мне истории. Они могли сберечь немало людей уже потому, что не пришлось тащиться до Москвы и обратно.

Цифры потерь поэтому занимали меня постольку-поскольку, сильнее цепляли разговоры о пруссаках, вспыхнувшие после выходки генерала Йорка. Это когда тот заключил с нашими войсками Таурогенскую конвенцию, объявив свой корпус нейтральным и фактически положив начало освобождению Пруссии от союзничества с Францией.

Соглашение мусолили на все лады. Одни клеймили Йорка изменником, другие замечали, что вдали от своего короля генерал действовал по обстоятельствам. Для меня интереснее то, что французские офицеры начали в открытую сомневаться в надежности германских частей.

Недавно вернувшийся с востока капитан рассказывал об этом с равнодушием. При французском начальнике немцы образцово исполняют приказы. А коль оставишь их со своими офицерами так начинаются чудеса: то обоз застрянет, то полроты разом потянется к лекарям.

— После Йорка им никто не доверяет, — вздохнул он. — А к каждому немецкому батальону невозможно приставить надсмотрщика.

За столом тему поспешно замяли. Я же намотал услышанное на ус. Плохо, когда в армии нет хлеба, еще хуже, если командир до последнего гадает, исполнит союзник его приказ или нет.

Неделей позже подвернулась новость поинтереснее пруссаков.

За ужином один офицер, ссылаясь на письмо приятеля из корпусного штаба, принялся расписывать новые маршевые порядки. Генералам настоятельно советовали пореже высовываться в авангард, адъютантам — держать дистанцию и не сбиваться вокруг начальства. Даже на привалах штабные теперь забирались поглубже в деревни, подальше от окраин.

Русские стрелки повадились массово выбивать командные группы.

— Они смотрят, к кому скачут посыльные, кто раздает приказы, — пожаловался офицер. — На эполеты уже никто не глядит.

Я спрятал усмешку в бокале. Где именно это случилось и при каких обстоятельствах, оставалось гадать. Почерк все равно узнавался с первого взгляда.

Когда-то я вколачивал в головы своих подопечных из Отряда: случайный пехотинец с пулей в пузе — один из строя. Вычислите офицера, связного или командира батареи — пользы будет больше. Потом науку подхватил Толстой, парни набрались опыта и завели собственные хитрости.

Теперь французским военачальникам приходилось ломать старые привычки.

За столом я, разумеется, промолчал. Раньше меня всерьез мучила паранойя, думал, что Отряд если останется без жесткого контроля, быстро скатится в самодеятельность и забудет половину науки. Перед войной я лез в каждую мелочь, проверял, заставлял зубрить, гонял до седьмого пота.

Теперь мы с Федей сидели под Парижем. На фронте тем временем французские генералы прятали адъютантов и сторонились авангарда.

Старому ювелиру большего, пожалуй, и не надо. Выпустил вещь из рук, отошел от верстака — драгоценность готова. Отряд, похоже, тоже таким вышел.

На следующий день увиделся с Толстым. Федор Иванович потер подбородок.

— Слыхал? Тут начали беречь начальство…

— Выходит так.

— Туго же до них доходит.

На том и закончили. Разжевывать, чьих рук это дело, ему не требовалось. Рожи у нас, правда, были до жути самодовольные.

Ближе к февралю подобные байки посыпались одна за другой. Один генерал перестал красоваться перед колонной. В другом корпусе офицерам запретили толпиться возле штабной повозки. Адъютанты жаловались в письмах, что теперь приходится мотаться между частями окольными дорогами. Половину историй наверняка раздули по пути в Париж, однако совсем уж из пустоты такие разговоры не рождаются.

Как-то утром вместе с кофе мне принесли свежую прессу. Жозефина заметила мой интерес, поэтому дозволяла хотя бы так получать информацию, доступную всем. Видать, чтобы я не выглядел дикарем, когда что-то обсуждалось из газет.

Первые страницы опять пережевывали истощенных русских. Я уже хотел отшвырнуть номер, когда наткнулся на статью. Начиналась она с некрологов нескольким офицерам, а ниже жирел заголовок:

«О способе ведения войны, недостойном европейской армии».

Дальше автор распинался о варварах-стрелках, исподтишка выбивающих командиров.

Я сдержал смех, помахал головой. Европейцы верны своим «традициям», скидвать с больной голов на здоровую…

Французам все-таки пришлось публично объяснять, почему их генералы теперь шарахаются от передовой и рассредоточивают свиту. Дочитал я опус уже после завтрака, прихлебывая остывший кофе. Привычным нытьем про казаков, суровые русские версты и зиму автор на этот раз не отделался. Стрелков обвиняли в целенаправленной охоте на командный состав. Причем офицеров вычисляли.

Журналист со смаком расписывал «тактику Саламандры», словно в их армии этим словечком пользовались Бог знает сколько лет. Я отложил газету.

Дожили, значит.

Сроду в Отряде никто не называл это «моей» тактикой. Мы с графом вдалбливали парням правило попроще: бей по управлению. Ищи связных, батарейцев, штабные кучки. Остальному они научились сами; добрую половину нынешних приемов я бы и не узнал.

Французам, правда, позарез понадобился ярлык. Моего прозвища им показалось достаточно. Я уже слышал подобное, но официально, через газеты, было немного тревожно читать.

Вскоре «Саламандра» вылезла еще в парочке изданий. Какой-то парижский писака гневно клеймил русских за то, что благородные командиры превращены в первую мишень. Потом взывал к рыцарским традициям. Чушь же, ведь начальство выбивали задолго до этой кампании, просто теперь наши стрелки взялись за штабных всерьез и целенаправленно, я бы даже сказал — профессионально.

У гостей Жозефины ко мне сразу появился новый интерес. До сих пор я числился забавным русским ювелиром, волей случая причастным к созданию какого-то хитрого оружия. После газетных статей рядом с моей персоной словно выросла аккуратная кучка покойных французских генералов.

Желающие поболтать полезли один за другим. Первым подкатил пожилой полковник, с которым прежде мы едва обозначали поклон при встрече. После нескольких вежливых фраз он спросил, правда ли русских солдат учат следить за поведением свиты.

— Я слишком давно гощу во Франции, месье. Спросите лучше ваших офицеров.

— Однако пресса использует ваше имя.

— Оставим это на совести ваших писак.

На этом я раскланялся и отошел, но остальные оказались настырнее. Кто-то выпытывал дальность стрельбы, кого-то страшно занимал выбор целей. Всем я с одинаковым занудством сообщал, что работаю с золотом, газетчики любят громкие заголовки, а «доблестная» французская армия как-нибудь пусть сама разбирается со своими затруднениями.

Жозефина смекнула, куда клонятся расспросы. Стоило светской беседе запахнуть полицейским допросом, хозяйка без видимого усилия утаскивала внимание гостей на другую тему. Я не собирался просить о защите, однако помощь оценил.

Иногда обходные маневры не помогали, лезли напролом.

Один юный маркиз битый час распинался о благородстве, чести и необходимости искать равного противника в честном бою. Стрельбу из кустов он с жаром именовал подлостью. Под конец тирады юноша уставился на меня:

— Вы действительно находите подобную войну достойной русского офицера?

К тому времени его болтовня уже порядком меня достала.

— А куда прикажете направлять ствол?

Маркиз опешил.

— В неприятеля, разумеется!

— Надо полагать, генерал неприятелем больше не считается?

Кто-то из гостей хмыкнул, юноша снова завел шарманку — теперь про открытое столкновение и подлое убийство.

Пришлось оборвать:

— Уговорите ваших генералов держаться подальше от войск. Глядишь, и стрелкам они вскоре наскучат.

С бокалом в руке я перебрался в другой конец салона, пусть сотрясают воздух без меня.

Часто огрызаться, правда, не стоило. Один удачный ответ неминуемо вызывал новые расспросы, да и ищейки Вателя наверняка штудировали ту же прессу. Пара лишних откровений — и мне еще припишут чистосердечное признание.

Доказывать кому-либо свою правоту тоже не хотелось. Фактов хватало: французские штабы перекраивали маршевые порядки, генералы сторонились передовой, адъютанты разбегались подальше друг от друга.

Отряд справлялся без нас. И это до жути приятно.

Как-то удалось встретиться с Нито в мастерской. Он разложил на столе эмалевые пробы для нового цветка «Сада». Предстояло прикинуть пропорции открытого золота и размещение камней.

Злосчастную газету с «тактикой Саламандры» я бросил на край стола. Нито покосился на заголовок и усмехнулся.

— Поздравляю с личной войной.

— Еще пара таких статеек, и они назначат меня главнокомандующим.

Разобравшись с лепестками, я достал первую готовую ветвь и примерил к ней цветок. Потом задержал работу на ладони.

Шикарная вещь. Безумно дорогая и уязвимая перед временем.

Я насмотрелся на шедевры, от которых спустя сотню-другую лет оставалась строчка в пыльном каталоге. Наследники дробили коллекции, золото отправляли в переплавку, камни выковыривали. Кому-то везло пережить владельцев. Кому-то — нет.

Покрутив цветок в пальцах, я снова приложил его к ветви.

Сам металл переживет нас всех, если люди раньше до него не доберутся. С «Садом» меня вдруг заинтересовало другое.

Придвинув чистый лист, я набросал пару строк, прикинул расчеты, перечеркнул и начал заново.

Нито оторвался от чертежа.

— Ошибка?

— Не совсем.

— Тогда что высчитываете?

Бумагу я сложил и сунул во внутренний карман.

— Сам пока толком не знаю. Если пойму — расскажу.

Он пожал плечами и вернулся к чертежу.

Я тоже занялся работой, хотя руки так и чесались снова достать листок. Если догадка верна, «Сад Мальмезона» может оставить после себя куда больше чем груды золота и красивых стекляшек. Только сперва хотелось самому понять, по тому ли пути я иду. При этом, я уверен, что точно не буду заниматься всем проектом. Пусть сами, рученьки имеются вот и пусть пользуют их по назначению сами.

Нито отбыл, а я остался у верстака — хотелось закончить лепесток, раз уж работа наконец пошла.

А вечером я спустился в салон, там обнаружился Толстой.

По его лицу было понятно, что есть вести.

— Ответ пришел, Гриша. Наши конверт получили и пустили в дело, как договаривались.

У меня аж сердце быстрее заколотилось.

— Сроки?

Федор Иванович достал из кармана сложенный лист, пробежал по строкам.

— Без точных дат. Сюда отписали недели две назад, а тогда нашу просьбу уже передали дальше. Значит, на руки получили еще раньше.

Даты я прикинул быстро. Даже с поправкой на зимнее бездорожье у родни Кутузова оставался приличный запас.

— Время у них было.

— Было, да, — кивнул Федор Иванович.

Толстой протянул записку. Родная кириллица после бесконечной французской прессы ласкала взор. Пара дежурных фраз о здоровье, благодарность за весточку и одна строка по существу: «получили, поняли, передали нужным людям».

Ни единого имени. И правильно.

Меня даже отпустило. Меня грыз самый идиотский страх: весточка затеряется в чужих сумках, осядет среди коммерческих бумаг и будет кружить по Европе, пока старик не сляжет. Обошлось. В России письмо получили и кто-то уже занялся делом.

Прасковья вполне могла отписать отцу. Матвей Федорович — выйти на штабных. Кто-нибудь из семьи наверняка достучался до лекарей или хотя бы приставил к главнокомандующему толковых людей, чтобы следили за стариком. Родня знала Кутузова куда лучше моего.

Федор Иванович спрятал записку.

— Ну что, полегчало?

— Наверное.

После его ухода я намертво засел за лепестки для «Сада» и впервые за долгое время сумел нормально поработать. Раньше стоило рукам замереть хоть на минуту — снова лезло треклятое письмо, где оно, дошло ли, не валяется ли в какой-нибудь лавке между счетами.

Хватило моего спокойствия ненадолго. На следующий день в руки попалась газета.

На первой полосе крупно стояла фамилия Кутузова. Я машинально приготовился к очередному пережевыванию русских маневров.

Куда там. Во время тяжелых зимних переходов Михаил Илларионович серьезно слег. Журналист расписывал задержку войск, называл состояние главнокомандующего критическим и с явным удовольствием гадал, кто примет командование, если старик не выкарабкается.

Я нашел еще одну газетенку. Там писали осторожнее: тяжелую хворь подтверждали, про скорую смерть помалкивали.

Вчера мы радовались: успели. А сегодня Кутузов лежал тяжело больной.

Клочок бумаги из Франции не мог отменить историю? Так что ли? Предупреждение не сделает старика моложе. Только вопросы от этого никуда не девались.

Успели наши вмешаться? Опоздали? Приняли письмо за панику скучающего пленника? Или кто-то все же подсуетился, и именно поэтому Кутузов пока жив?

Проверить — никак.

Газеты я зашвырнул в ящик стола и спустился в мастерскую.

Дело не шло от слова «совсем». Запоров вторую заготовку подряд, я в сердцах отложил инструмент и взялся за эскизы. Вместо рисунка наляпал какую-то дрянь. К полудню пришлось признать поражение и отодвинуть чернильницу.

Вечером пришлось тащиться в салон к Жозефине. За последние месяцы я усвоил простую вещь о том, что здешние сплетни частенько обгоняли министерские депеши.

Полчаса ушло на пустую трескотню о ценах на зерно и столичных назначениях. С Нито заодно обсудили огранку камней, хотя толку от меня сегодня было немного. От бессилия уже начинало сводить скулы, когда в дверях нарисовался знакомый чиновник.

Откланяться хозяйке он толком не успел — кто-то из завсегдатаев сразу спросил про дела на востоке.

— Хорошие вести из Варшавы, господа, — бросил чиновник.

Я подобрался, гости один за другим притихли.

Чиновник помедлил.

— Пока слухи, но говорят, русский главнокомандующий скончался.