Василий Игнатьевич Белозёров медленно отошёл от стола и обвёл всех взглядом. В большой гостиной стояла тишина, нарушаемая лишь дыханием присутствующих и доносящимися из-за двери квартиры разговорами городовых.

Белозёров не знал, что сказать. Он пребывал в растерянности. Любой из присутствующих в комнате мог оказаться Мишкой «Мясником», но пугало его не только это. Василий не понимал, как объяснить этим людям, кто он такой, и кто такой «Мясник».

— У нас мало времени, Василий, — нарушив тишину, сказал Рябинин.

Белозёров посмотрел ему в глаза и принял решение:

— Я могу вам многое рассказать, но прежде я должен убедиться, что никто из вас не является «Мясником».

— И как ты намерен это выяснить? — спросил Пётр Степанович, поднявшись со стула и встав возле Рябинина и Воронова.

Следом за ним рядом встал Румянцев.

— Я должен осмотреть жертву. Мы проведём обычную процедуру. Всё как полагается. А потом проверим, где был каждый из вас в момент сегодняшнего убийства, — Белозёров внимательно следил за стоящими перед ним людьми. — Только после того, как я удостоверюсь, что вы — это вы, я буду готов вам всё рассказать. А уже дальше вы будете решать, что со мной делать.

В гостиной опять повисла тишина. Через несколько секунд за дверями послышался голос Горюнова.

Аристарх Платонович резко развернулся, схватил со стола письмо и спрятал его во внутренний карман.

— Делаем, как сказал Василий. Сегодня у нас будет интересный день. Начинаем работу, — начал командовать Рябинин. — Пётр Степанович, Василий, начинайте осмотр. Руками пока ничего не трогать. Фёдор Емельянович, идите к Горюнову, пусть обеспечит нам понятых. Иван Макарович, вы проследите, чтобы понятые тоже ничего руками не трогали.

Все пришли в движение. Румянцев прошёл мимо Белозёрова, выходя из гостиной в прихожую навстречу Горюнову, который уже открыл дверь в квартиру.

— Добрый день, Аркадий Ильич. Распорядитесь, чтобы нам понятых доставили, — попросил Румянцев.

— Их ещё нет? — удивился начальник полицейского участка. — Я же приказал околоточному. Ну он у меня попляшет!

Горюнов развернулся и вышел из квартиры.

Василий уже вошёл в другую комнату вместе с Лужиным. Света было мало, так как плотные тяжёлые шторы были закрыты.

Это была спальня. В центре стояла большая кровать, на которой лежало тело девушки. Она была полностью одета, тело было аккуратно уложено, руки вытянуты вдоль тела. На груди — небольшое пятно крови. Василий огляделся. Пара больших шкафов для одежды и туалетный столик с пуфом. Столик был заставлен косметическими и парфюмерными средствами. Рядом со столиком на стене висела большая театральная афиша с изображением убитой девушки.

«Клара Андреевна Светлова», — прочитал Белозёров. Потом присмотрелся: ниже имени было написано: «Участница благотворительных спектаклей под покровительством князя С. М. Волконского».

— Надо будет шторы открыть, но прежде сделать снимок общего вида. Я подготовлю лампу и штатив с камерой, пока понятых нет, — произнёс фотограф.

— Прежде надо снять жёлуди на столе в гостиной, — Белозёров внимательно посмотрел в глаза Лужину.

— Не смотри на меня так, Василий. Я дома был с женой. Она подтвердит. А потом — в лаборатории. Там меня тоже видели, — Пётр Степанович не стал отводить взгляд.

— Да, но вы единственный, кто меня расспрашивал. И вы единственный, кто предположил, что я стал другим, — Белозёров продолжал сверлить взглядом Лужина.

— Другие тоже это заметили, просто вслух не говорили. После осмотра поедем ко мне, сам с моей женой поговоришь. А сейчас пошли, жёлуди сфотографируем, — Пётр Степанович вышел из спальни назад в гостиную.

Работа закипела, когда привели понятых. Лужин делал снимки, судебный следователь Рябинин писал протокол осмотра, фиксируя абсолютно всё. Фёдор Емельянович Румянцев ушёл опрашивать свидетелей, так как Тихон Мохов сегодня был выходной, а других сыщиков Воронов и Румянцев решили не привлекать. Сам же Воронов следил за понятыми и говорил, куда вставать и на что смотреть.

После того как фотограф сделал общий снимок спальни, Белозёров подошёл к окну и раздвинул шторы. Солнечный свет полностью разогнал темноту, и Василий сразу достал из кармана лупу.

— Пётр Степанович, подойдите сюда, — позвал Василий и, сделав пару шагов к кровати, опустился на колени.

— Что-то нашёл? — Лужин тоже вооружился лупой и опустился рядом с Василием.

— Да, смотрите. Похоже, наш душегуб не увидел в темноте, что на пол упали несколько капель крови, и наступил на них, — Белозёров рассматривал частичный отпечаток подошвы ботинок. — Да, крови упало слишком мало. Скорее всего, когда он вытаскивал из тела орудие убийства. Видите, больше следов нет.

Лужин внимательно исследовал участок возле кровати и, убедившись, что больше отпечатков нет, встал.

— Давай сделаем снимок, — фотограф передвинул штатив с камерой и начал настраивать резкость. — Тень падает на отпечаток. Возьми лампу, поставь с правой стороны и отойди.

Василий установил лампу и отошёл в сторону. Через десять минут Лужин произнёс:

— Готово. Иван Макарович, пусть понятые подойдут и посмотрят на отпечаток.

— Проходим к окну, — приказал Воронов понятым. — Да не лезьте вы через центр спальни. Сбоку идите, — он направил понятых вдоль стены.

Понятые посмотрели на отпечаток, и Воронов снова вернул их к двери спальни.

Белозёров начал осматривать тело девушки.

— Василий, — тихо сказал Лужин, подойдя к нему. — Судя по размеру подошвы — это минимум сорок третий штих, а то и весь сорок четвёртый. Такие размеры в магазинах не купишь, только в мастерских заказывать. Тем более узор необычный — косой. И шаг гвоздей редкий. Эту обувь на заказ делали.

Василий оторвался от осмотра тела и повернулся к Лужину. Он сразу понял, о чём говорит Пётр Степанович: в этом времени для обозначения размера обуви использовали штихмассовую систему. Размер обозначали числом, которое отражало длину обувной колодки в этих штихах.

«Это большой размер, никак не меньше сорок четвёртого, а то и сорок пятого», — промелькнула мысль в голове Белозёрова, и он невольно посмотрел на ноги фотографа. Лужин носил максимум сорок первый, а сам Василий — сорок второй.

Лужин заметил взгляд Белозёрова:

— Ни Воронов, ни Румянцев с Рябининым такую большую обувь не носят, Василий.

— Это ничего пока не значит. След мог оставить и не убийца, — Белозёров повернулся к телу и продолжил осмотр.

«Что-то меня понесло. Вряд ли кто-то из них „Мясник“, но проверить надо», — мысли бродили в голове Белозёрова, пока он осматривал тело.

Осмотр затянулся ещё на час. Василий педантично осматривал всё, постоянно используя лупу и лампу, чтобы выявить хоть какие-нибудь отпечатки пальцев. Но всё было чисто. Идеально чисто. Белозёров снова вернулся к отпечатку ботинок. Промелькнула мысль, что «Мясник» специально оставил этот след. Ещё раз осмотрев его под разными углами, Василий всё-таки решил, что это была случайность. В момент убийства в комнате было темно, хотя в этом доходном доме уже было проведено электричество, в спальне люстры не было. Душегуб нанёс удар стилетом. Потом вытащил его, с оружия упало несколько капель крови на пол. Пока он укладывал девушку на кровать, наступил на кровь, оставив отпечаток подошвы.

— Я закончил, — вставая с колен, сказал Василий. — Кроме этого отпечатка, больше ничего нет.

— Хорошо, — кивнул Рябинин, который уже давно наблюдал за Василием. — Понятые, проходим в гостиную. Подпишите протокол осмотра места происшествия.

Судебный следователь вышел за понятыми в гостиную. Лужин стал собирать свою аппаратуру, а Воронов посмотрел на Белозёрова:

— Я так понимаю, Василий, ты уже определил время смерти артистки?

— Да. «Мясник» не изменил себе. Убита с двух до четырёх утра. Оружие — стилет. Жёлуди на столе. Они тоже с дуба красного, — ответил Белозёров.

— Хорошо, тогда поедем сразу ко мне. Я в это время был дома. Жена и дети подтвердят. В сыскном отделении с семи утра находились Румянцев, Пётр Степанович и я. Нас все видели, — Воронов стоял на выходе из спальни, наблюдая за реакцией Белозёрова.

Василий молчал. Реакция этих людей на письмо Мишки «Мясника» его удивляла. Он всегда считал, что в такой ситуации его должны были скрутить и как минимум запереть в камере. Но эти люди, наоборот, пытались доказать свою непричастность к убийствам.

Белозёров посмотрел на Лужина, который спокойно упаковывал лампу в свой саквояж, потом на Воронова, который продолжал смотреть на него.

«Может, просто для них работа важнее, чем переселение душ? Я помог им раскрыть несколько преступлений, используя свой ум и навыки. Может, они решили… Ладно, сначала проверю их непричастность, раз они идут навстречу. А потом поговорим», — Белозёров подхватил штатив и камеру, помогая Петру Степановичу вынести всё из спальни.

Воронов посторонился, пропуская их в гостиную.

— Можем забирать тело? — спросил начальник полицейского участка.

Возле него уже стояли двое городовых с носилками.

— Забирайте, Аркадий Ильич, — откликнулся судебный следователь, который уже выпроводил понятых и убрал протокол осмотра в свою папку. — Попросите судебного врача как можно скорее сделать заключение. Пусть отправит его с городовым в сыскное отделение. Я буду там либо заеду туда позже. Заключение может оставить у дежурного, если Фёдора Емельяновича или Ивана Макаровича не будет на месте.

— Как прикажете, Аркадий Платонович. Всё сделаем, — Горюнов кивнул городовым, и они пошли в спальню забирать тело артистки.

Через несколько минут в квартиру вернулся Румянцев с пачкой протоколов допроса. Пропустив городовых с носилками и Горюнова, он прикрыл за ними дверь в квартиру.

— Как обычно, никто ничего не видел и не слышал, — вздохнул Фёдор Емельянович, передавая протоколы судебному следователю.

— А швейцар? В этом доме точно должен быть швейцар, — спросил Белозёров.

— Швейцар есть, я нашёл его в своей комнатке на первом этаже. Он сегодня всю ночь… — Румянцев усмехнулся, — да и сейчас тоже мучается с животом. Из комнаты не выходит. Так что он ничего не видел.

— А сменщик? — уточнил Василий.

— Сменщик три дня назад уехал из города в свою деревню. Управляющий сказал, что отпустил его на похороны, то ли жены, то ли матери, я не уточнял, — ответил Румянцев.

Белозёров задумался: «Как всё сложилось. Сменщик уезжает, а второй швейцар травится и мучается с животом. Прямо как всё вовремя».

— Что-то не так? — Рябинин посмотрел на Василия.

— Пока не знаю, — Белозёров посмотрел на судебного следователя.

— Тогда поехали ко мне домой, потом к Румянцеву, Воронову и Лужину, — Аристарх Платонович встал со стула.

— Почему вы так спокойно реагируете на письмо? — Василий обвёл всех взглядом. — И пытаетесь доказать свою непричастность, вместо того чтобы скрутить меня и отправить в камеру, ну или в дом для умалишённых?

В гостиной стало тихо. Василий смотрел на Рябинина, который переглядывался с остальными.

— Василий… — судебный следователь вздохнул и достал из внутреннего кармана письмо «Мясника», покрутил его в руках, ещё раз пробежал по нему глазами и протянул Белозёрову. — Если говорить чисто протокольным языком, то арестовывать тебя не за что. Как и отправлять в лечебницу для душевнобольных. На людей ты не кидаешься, ведёшь себя смирно и раскрываешь дела, которые мы не смогли раскрыть. В этом письме душегуб обращается к тебе. Да, тут много странного, и мы надеемся, что ты нас просветишь, что убийца имел в виду про будущее, высшие силы и экспертизы.

— Мы все верим в Бога, Василий, — заговорил Воронов. — И если он решил прислать тебя, поселив в тело этого мальчика, то кто мы такие, чтобы мешать ему? А что касается доказательств нашей непричастности, так душегуб сам написал, что он рядом и следит. Мы должны верить друг другу, поэтому мы доказываем больше самим себе, чем тебе.

— Знаешь, Василий, а я верю в переселение душ и в чудеса, — сказал негромко Пётр Степанович. — А ещё я верю в отпечатки, в следы, во время смерти и в то, что орудие убийства — стилет. И если убийца боится тебя, а не нас, то мы должны сделать всё, чтобы ты нам поверил. Иначе он усеет трупами всю Москву. Я же вижу, как ты работаешь. Но мне, как и всем, интересно, что ты можешь нам рассказать.

Все посмотрели на Румянцева, ожидая и его высказываний. Фёдор Емельянович внимательно посмотрел на Василия:

— То, что ты… Кхм… Василий Белозёров был сильно болен и ждал своей смерти, я уверен на все сто процентов, так как знал его родителей. И если… — Румянцев замолчал. Потом добавил: — Не место здесь для разговоров.

— Тогда поехали. А поговорим, когда проверим алиби всех, — сказал Рябинин. — Время не стоит на месте. А мы всё ещё здесь.

Пролётка возила их от дома к дому, и везде они разговаривали со своими жёнами и детьми, подтверждая алиби каждого из них. Спустя три часа они вышли из квартиры фотографа и встали возле подъезда.

— Ну что, Василий, — заговорил Рябинин. — Пётр Степанович у нас тоже вне подозрений.

— Значит, осталось мне рассказать про себя, — вздохнув, Белозёров посмотрел на стоящую возле них пролётку. — Предлагаю выехать в какой-нибудь парк, где мы сможем спокойно поговорить. Скорее всего, у вас возникнет масса вопросов, на которые мне придётся отвечать.

— Хорошо, но предлагаю поехать не в парк, — Воронов подошёл к извозчику. — Любезный, можешь нас отвезти в Замоскворечье, в окрестности Симонова монастыря? Там подождёшь нас пару часов и привезёшь назад.

— Как прикажете, ваше высокоблагородие, — чуть замешкавшись, ответил извозчик.

— Не переживай, с оплатой не обижу, — добавил Иван Макарович, увидев, что извозчик замешкался.

— Конечно, ваше высокоблагородие, отвезу и подожду столько, сколько надо, — сразу повеселел извозчик.

— А кто у тебя сейчас в доме? — спросил Рябинин.

— Сторож со своей женой. Они за домом следят да по хозяйству всё делают. Посидим в беседке, поговорим. Чайку попьём. А может, и пообедать успеем, — ответил Воронов.

— Тогда поехали, — согласился Аристарх Платонович.

Добирались они до загородного дома начальника сыскного отделения чуть больше сорока минут. Пролётка подъехала к небольшому двухэтажному дому из красного кирпича. Участок был обнесён невысокой оградой, возле ворот стояла сторожка, из которой сразу выскочил седоватый мужичок и кинулся открывать ворота:

— Ваше высокоблагородие, Иван Макарович, сейчас открою ворота.

— Не торопись, Степан, — улыбнулся Воронов. — Скажи Матрёне, пусть самовар принесёт в беседку, которая на берегу стоит. А потом обед готовит. И нашему извозчику помоги: лошадь покорми, да и его самого тоже.

— Не стоит, ваше высокоблагородие, — пробурчал извозчик.

— Тебе здесь нас долго ждать, так что со Степаном побудешь, — распорядился Воронов, и пролётка заехала на территорию дома.

Белозёров осмотрелся. С южной стороны дома, ближе к воде, стояла большая беседка с большим обеденным столом и стульями. Чуть дальше — спуск к воде и маленькая пристань с лодкой. С другой стороны дома — сарай для дров и большой сад с фруктовыми деревьями. Яблоки и груши ещё не поспели, но уже набирали сочность и сладость. Внутри сада тоже была беседка, но маленькая, приспособленная для отдыха.

— В дом вас не приглашаю, — начал говорить Иван Макарович, когда все пошли к беседке. — Погода хорошая, а лето скоро закончится. В доме ещё успеем насидеться.

Рассевшись за столом, никто не спешил начинать разговор. Ждали, когда Матрёна принесёт самовар.

— Иван Макарович, добрый день, — дородная женщина поставила на стол огромный самовар. — Я сейчас растоплю его и пойду обедом заниматься.

— Я сам растоплю, — Воронов встал и подошёл к самовару. — Неси чашки, сахар и чайник для заварки. Заварку не забудь.

— Всё принесу, Иван Макарович, — Матрёна развернулась и поспешила назад в дом.

Воронов растопил самовар, дождался, пока Матрёна принесёт поднос с чашками, чайничком и заваркой и, сев на стул, посмотрел на Белозёрова:

— Пока греется вода, можем начать наш разговор, Василий.

Василий Игнатьевич Белозёров уже думал, с чего начинать, но сейчас опять впал в ступор. Мысли носились в голове, бросаясь из крайности в крайность. Он по очереди посмотрел на каждого. Взгляды были устремлены на него — в ожидании рассказа.

Белозёров на мгновение прикрыл глаза, вздохнул, собрался с мыслями и, посмотрев на реку, заговорил:

— Меня действительно зовут Василий Игнатьевич Белозёров…