Водительская дверца «мерседеса» открылась, высунулась женская нога в элегантных туфлях-лодочках, тронула гравий, замерла в воздухе, словно проверяя, не опасно ли ступать. Я тоже замерла с великом, издали наблюдая за гостями. Следом показалась вторая нога, обе уперлись в гравий уверенно, и из салона вышла женщина средних лет в строгом бирюзовом костюме и волосами, завязанными такой же бирюзовой шалью, перехваченной огромной брошью. Стройная, элегантная, стильная, будто вылезшая из журнала мод.

Я думала, она направится в дом, но нет, покачиваясь на шпильках и косясь на бабушкин дом, дама принялась обходить машину, и тут откуда со стороны поля вышла стая гусей. Их вожак меня воспринял как фон, возбудился на гостью и, пригнув шею к земле и шипя, ринулся изгонять с его территории чужеродный элемент. Женщина вскинула голову. На миг замерла с рукой, протянутой к пассажирской дверце.

И тут я ринулась на помощь, перекрывая гусям путь велосипедом. Агрессор чуть башкой между спицами не застрял, обругал меня на гусином.

— Скорее в дом, собаки у нас нет, — прокричала я, воюя с гусем, пытавшимся долезть до меня.

Гостья открыла дверцу машины. Цепляясь за ее руку, из салона вышла молодая девушка, болезненно-худая бледная блондинка с каре… Стоп! Не блондинка. Это, похоже, у нее парик.

«Рак, — с сожалением подумала я. — Неужели бабушка способна такое лечить?»

Картинка смазалась, поплыла, и девушка стерлась из реальности. И следом — другая картинка: шикарное южное дерево, раскидистое, мощное, какое я ни разу не видела. Ну вот, началось. Я хватанула воздух, оперлась на велик, но картинка рассеялась.

По спине пробежал холодок. Проводив взглядом даму, ведущую в дом, вероятно, дочь, я двинулась за ними, ограждая себя великом от агрессивного гуся.

— Я слышала, Варвара, что вы можете нам помочь, — отчеканила гостья.

— День добрый, проходите, я ждала вас, — из-за открытой двери донесся бабушкин голос. — но сразу предупреждаю. Что я не всемогущая, если смогу — помогу.

Оставив велосипед во дворе, я замерла в прихожей.

— Если вы не возражаете, мне поможет внучка, она видит то, что могу не увидеть я.

Не надо, я не хочу видеть смерть! Пожалуйста!

— Делайте, все, что посчитаете нужным.

Голос у дамы был под стать ей самой: хорошо поставленный, в меру громкий, я бы охарактеризовала его как преподавательский, у матери такой же.

— Алена, — позвала бабушка. — Иди сюда.

Впервые за долгое время я оробела, будто девочка, но все-таки переступила порог, стараясь не смотреть на гостей. Ноздри защекотал аромат дорогого парфюма. Кажется, это J'Adore! Именно с ним ассоциировалось начало нулевых, мать его тоже любила.

Бабушка усадила девушку около стола со свечками и, пододвинув еще один стул, пригласила присесть ее даму. Девушка смотрела в пол. Женщина, держа спину ровно, села на край стула, как будто боялась испачкаться о его спинку, с трудом сдерживая брезгливость. Осмотрела помещение.

— Вы не думайте, я не верю во все это… — Она бросила на бабушку усталый взгляд и продолжила, будто оправдываясь: — Но когда ваш ребенок… В общем, я уже совсем отчаялась. Ничего не помогает, я уже и в Израиль ее возила, дом наш продала. Все без толку. А по ночам, — ее голос перешел на шепот, — Она говорит, что слышит голоса. Миллионы голосов в голове. Они ее зовут. Мне так страшно. Женечка, что они говорят?

Девушка перевела на бабушку безжизненный взгляд и пожала плечами, потом поежилась и ссутулилась. Я заметила, что у нее красные воспаленные ладони, а пальцы подрагивают. Бедный ребенок!

Безумно захотелось ей помочь, наверное, мне потом будет плохо, но пусть девочка живет! Меня потянуло к ней, я сделала шаг и остановила себя. Бабушка поймала мой взгляд и кивнула, мол, правильно, стой. А сама подняла руки над ее головой, закрыла глаза, губы ее зашевелились. Она видимо, читала молитву, потом губы дрогнули и остановились. В это время девочка зашевелилась и вроде как ожила, бабушка же, напротив, побледнела и отступила.

Мать девушки испуганно уставилась на нее.

— Что?

Бабушка покачала головой, налила в стакан воды из графина, выпила и сухо сказала:

— Отведите Женю в машину, а мы поговорим.

Женщина удивилась, но просьбу выполнила. Вернувшись, она остановилась у двери.

— Присядь, в ногах правды нет, и слушать так легче. Особенно то, что слышать не хочешь. — Она на секунду замолчала и продолжила: — Я не смогу ей помочь, мне жаль.

Глаза женщины расширилась, брови дернулись, и маска невозмутимости слетела, пред нами предстала обычная несчастная и очень уставшая женщина. Мне стало так же больно, как и ей, я стиснула зубы, подавляя желание обнять, утешить.

— Но… но вы были нашей последней надеждой, — забормотала гостья. — Как так? Почему? Почему она? Я вам заплачу. Сколько, сколько надо?

Она открыла сумочку, но руки подвели, и оттуда высыпались доллары десятками, двадцатками и полтинниками. Дама брякнулась на колени и стала их собирать, потом плюнула, оставив россыпь купюр.

— Если бы можно было, — горько проговорила гостья, вставая и направляясь к выходу, — я обменяла бы свою жизнь на ее.

Бабушка зажгла свечи и отошла к окну.

— Не все в жизни покупается, Жанна.

— Откуда вы знаете мое имя? — обернулась она уже в дверном проеме.

Бабушка промолчала, лишь улыбнулась уголками рта.

— Разве это важно сейчас? Ты пришла спасти дочь, но не хочешь слушать. Я помочь не смогу, а ты, возможно еще сумеешь.

Женщина вернулась и села на стул уже без брезгливости. Бабушка продолжила:

— Ты ведь хотела сына? А родилась девочка. Ты и назвала ее мужским именем. Женя мечтала рисовать, а ты отдала ее в спорт. Она мечтала о платьях, как у принцессы, а ты покупала ей дорогие строгие костюмы. Толкала вперед, подгоняла: «Давай, ты должна быть лучшей! Не плакать, женщина не должна быть слабой! Ты должна побеждать и добиваться! Карьера превыше всего!» Я права?

Женщина ответила, глядя на образа:

— Я просто хотела, чтобы она не пасовала перед трудностями. Чтобы у неё было всё, чего была лишена я в детстве. Чтобы ее уважали… Разве это плохо?

— Сама-то как думаешь? — ответила бабушка вопросом на вопрос, принесла старинное зеркало в бронзовой раме, поставила перед ней.

— В погоне за твоими ожиданиями она сгорела. Она уже не с нами, потому что ее душе это не нравится, а бороться с тобой мало у кого хватит сил.

О, как же эта Жанна напоминает мать! Но предложила бы моя мать жизнь взамен моей?

Женщина бросилась к бабушке, упала перед ней на колени и, обхватив руками ее ноги, взмолилась:

— Помогите ей, — молила она, обнажив всю материнскую боль. — Пожалуйста. Я отдам всё. У меня, кроме нее, нет никого.

Бабушка покачала головой и отстранила женщину от себя.

— Не стоит, прекрати. Мне от тебя ничего не нужно. Ей — да. Мне — нет. Ты пришла, это уже хорошо, потому что все зависит только от тебя. Ты должна услышать меня и понять не разумом — сердцем. Я сейчас напишу тебе молитвы, их нужно читать, пока Женя не вернется. Или пока не уйдет. Я могу помочь только советом, все в твоих руках.

Ноги сами вынесли меня из гостиной в кухню, я сравнила со своими видениями то, что услышала и узнала: девушка и правда не с нами, ее стерли из реальности. А дерево тут при чем? Символ какой-то? Я повела плечами, жутко это все. Ну а чего я хотела? Счастливые люди не ходят по знахаркам, к ним каждый несет свою боль.

Через минуту бабушка проводила гостью до машины. Я смотрела из окна, как они обнимаются, а вокруг ходит клевучий гусь и шипит. Потом иномарка газанула, подняв облако пыли, и исчезла.

Я вернулась в гостиную и увидела на полу три долларовые купюры: десять, десять, пятьдесят. Поднимать не стала, пусть бабушка решит, что с ними дела. В комнате все еще пахло J'Adore, и образ матери не уходил из головы.

Бабушка специально привела меня, чтобы показать, как такие люди губят все, до чего дотрагиваются, даже то, что любят. Я видела горе от неправильной большой любви. Скорее всего, Жанна родила ребенка без мужа, потому что встретить мужчину сильнее себя не смогла. А мечта о принце осталась, ее она хотела воплотить в сыне. Но случилось неприятное — родилась девочка…

В моем случае мать меня просто не любила, как и отца. С самого рождения я стала неприятным стечением обстоятельств…

Насколько все-таки сильное чувство — материнская любовь. Она может и спасти, и уничтожить, навсегда приковать ребенка к себе или, наоборот, слишком рано вытолкнуть из гнезда недолюбленного. Так и взращивают нерадивые матери сыночек-корзиночек, девочек-пустышек и мудаков, коллекционирующих женщин в поисках той одной-единственной.

Вернулась бабушка, и я крикнула:

— Ба, она деньги забыла. Что с ними делать?

Она села на корточки, собрала доллары, обернула бумажкой и подписала.

— Так мы узнаем, получилось ли у нее вернуть дочь. Если вернется за деньгами, значит, все плохо, если нет — значит, благодарна мне за совет, и я перестелю крышу, часть денег уже скопила.

— Ты возьмешь их себе? — спросила я. — За помощь можно брать деньги?

— Дают — бери, бьют — беги. Слышала такое? Увы, Алена, за все нужно платить. Молодостью — за мудрость, крыльями — за уют. Требовать нельзя, но если дают, значит, так надо.

— Девушка выздоровеет? — спросила я.

— Я не знаю, — устало вздохнула бабушка. — Не на все вопросы есть ответы. Лучше скажи, были ли видения. Они могут появляться, когда рядом люди, которым они нужны.

— Были. Картинка поплыла, и девочка исчезла, осталась только Жанна. И еще одно видение — красивое дерево. Я была уверена, что оно южное, но сама таких не видела. Я ничего не поняла, кроме того, что девочка нежилец.

— Ее можно спасти, — сказала бабушка. — Но не мне, матери.

Посмотрев на образа, я пожелала знать, чем все закончится, закрыла глаза, но мне ответило только бабушкино дыхание и петушиный крик вдалеке.

— Как понять, получится ли у нее? — спросила я прямо.

— Никак, — пожала плечами бабушка. — Ничего нельзя знать наверняка, потому что все меняется, и мы меняем мир ежесекундно. По-моему, хватит с тебя на сегодня. Хочешь пирожок?

Я помотала головой.

— Пойду учиться кататься. И побеждать гуся.

— И это правильно, — улыбнулась бабушка.

Гусь куда-то делся, видимо, пошел домой спать, и каталась я до темноты, встретила вернувшихся домой коз и коров, которых бабушка отправилась доить. Мимо по проезжей части прошло стадо коров в Верхнее Лунино. Тут большой поселок: верхнее Лунино домов на двести, плюс двухэтажные дома, основная часть поселка втрое больше и наш аппендицит возле элеватора.

Жужжа, за мной летало комариное облако, особенно борзые кровопийцы запутывались в волосах. У меня начало получаться держать равновесие! Завтра закреплю эффект и попробую покрутить педали — а вдруг случится чудо, я поставлю рекорд и как поеду на второй день⁈

Анька и Никита так и не вернулись, как я поняла, они будут ловить раков по поздней ночи, родители им это разрешают, и я поставила велосипед во дворе.

Уже ночью пришел отец с кучей рыбы в сетке, из всего этого многообразия я узнала только карасей.

— О, ушицы наварим! — потерла ладони бабушка. — Алена, ты как? Поможешь? Умеешь рыбу потрошить?

Папа высыпал рыбу в ведро и понес в огород, где был еще один кран.

— Нет-нет! — остановила его она. — Комары съедят! Совсем родину забыл, блудный ты сын!

Они обнялись, папа пошел в душ и спать, а мы с бабушкой засели на кухне скрести чешую карасям и прочим рыбам.

— А кто здесь кто? — спросила я. — Караси — понятно, а остальные рыбы? Вот эта горбатая?

— Это лещ, — улыбнулась бабушка. — Малыш еще, они тут килограмма по три вырастают.

— А альбиноска?

— Это чехонь, довольно крупный экземпляр. Вот этот желтоглазик — язь, они по двадцать лет живут. Этот уже зрелый.

— Ого, жалко, — вздохнула я.

Мы говорили, и говорили, и говорили — о рыбе и рыбалке, о раках, о коренных народах пензенской области, бабушка, хотя не местная, изучила их историю. А мне это все было в новинку. Помимо мордвы, у которых тут целые села, сохранившие родной язык, оказывается, здесь живут потомки половцев, татары-мишари. Лунино — одно из самых русских сел, есть такие, где в основном мордва или в основном татары. Причем татары эти светловолосые и белокожие, их от русского не отличишь.

Потом говорили о добре и зле, и я плавно вела разговор в нужное русло — о моем даре и о том, как с ним жить. И что делать, если я не вижу себя знахаркой, ведущей приемы, я сломаюсь, если буду пропускать сквозь себя столько горя.

Бабушка задумалась над ответом, молчала, наверное, минуту, наконец сказала:

— Алена, не знаю, что посоветовать. Не могу понять природу твоего дара, непонятно, откуда он. Не сверху, не снизу. Он как будто твой и только твой, ты вдыхаешь вопрос, выдыхаешь ответ. Я не понимаю, как это и на что ты способна. Предвидеть, да, можешь. Видеть суть явлений — не знаю, врачевать — вряд ли. И чем помочь тебе, тоже пока понять не могу, ведь от меня в тебе только одна восьмая.

Понятно, что ничего не понятно. Ну и ладно, дня три буду вести праздный образ жизни: кататься на велике, бегать с ребятами на речку, мне это жутко нравилось, я как будто набиралась сил, солнце и вода ложились компрессами на то, что болело, успокаивало разум. Никогда я не чувствовала себя такой сильной, счастливой и любимой.

Как же здесь сладко спится! Какой чистый воздух! Какие искренние и отзывчивые люди.

Как и я, сил набирался папа, словно родная земля давала ему сил. Он еще не знает, какие его ждут испытания, да и мне это придется выяснить в деталях. Ясно только одно: мать метит на его место, и она не остановится ни перед чем.

Поехать на велике у меня получилось на третий день, и я жутко собой гордилась, пусть не обошлось без сбитых коленей. На следующий же день мы поехали за раками с Никитой и Анькой— первый раз в двух моих жизнях! Оказывается, ночью они выползают на берег, и их можно было чуть ли не руками собирать. Но если руками, они почти всегда убегали, и Никита бил их гарпуном, а я не могла, жалела тварей Божьих, им же больно, наверное.

Прошло пять дней, как мы здесь, а я уже перестала влезать в шорты. Мать увидит, как я отъелась, ядом изойдет. Папа тоже поправился, и это пошло ему на пользу, стал больше улыбаться и балагурить. Оказывается, он может быть душой компании.

Как я себе ни запрещала думать о плохом, на ум приходил «Курск». Чтобы помочь ребятам, для начала надо хотя бы узнать, как с ними связаться и возможно ли это, а потом искать способы быть услышанной. Если они, конечно, есть, эти способы.

Придется ехать в Севастополь туда, где учился Эд. Может, получится разговорить кого-то из преподавателей.

Почему-то каждый раз, когда я засыпала, перед глазами возникало одинокое раскидистое дерево из видения, и я не могла его объяснить.

На шестой день моего пребывания в Лунино мне приснился странный сон. Будто бы я — папа, рулю Жужей, рядом сижу я-Алена. От вокзала по улице Киевской мы едем домой, возвращаемся раньше срока, вечером. Откуда-то я-он знает, что Марины дома нет, там только Алла, у нее начался отпуск.

Вот дверь нашего подъезда, он-я берет сумку с гостинцами (вторую такую же отжали на таможне) — домашним салом и прикопченной колбаской, вяленой рыбой, малиновым и клубничным вареньем, поднимается по лестнице вместе со мной и слышит голоса за дверью. Доносится мамин смех. Он-я толкает дверь — она предсказуемо закрыта. Доносится музыка и снова смех. Тогда он вставляет ключ в замочную скважину и проворачивает его…

А потом я проснулась. Если этот сон что-то значит, значит, мы должны вернуться раньше. А дальше? Как в анекдоте «возвращается муж из командировки»…

Неужели мать настолько обнаглела, что притащит домой любовника?

Нет, не верю. Но раз я увидела событие, значит, оно важное.

Или я себя накручиваю, и иногда сон это просто сон?